Настроение у него, похоже, изрядно улучшилось. Выбираться обратно было куда как легче. Во-первых, пусть лифт изнутри оброс водорослями и двигался рывками, но зато железо уже не так давило. Во-вторых, почему-то опустел холл. Входные двери были закрыты, однако часовщика это не смутило: одного взгляда из-под ресниц хватило, чтобы стеклянные вставки разлетелись хрусткой мелкой крошкой.

На улице Уилки соизволил отпустить руку Моргана, но тот по-прежнему чувствовал себя привязанным. Даже когда “шерли” выехала на дорогу.

В голове крутились десятки вопросов, один глупее другого.

Если часовщик не любит металл, то как ездит в автомобиле? Неужели никто из тех, с кем сотрудничает Кристин, не замечает, что она не стареет? Кто проектирует и строит для “Нового мира” все эти дурацкие здания? Зачем такая большая стоянка, если нет ни одной машины?

Наконец, знает ли отец, что творится в его обожаемом фонде?

– Останови здесь, – потребовал вдруг Уилки.

Пришлось съехать на обочину и припарковаться у безымянного бара, естественно, закрытого. Отсюда всё ещё было видно здание “Нового мира”, расположенное в низине. Хлопнула дверца машины. Часовщик вышел на обочину и соединил под углом большие и указательные пальцы обеих рук так, чтобы видеть офис как через рамку, а затем улыбнулся – очень недобро.

Одну очень долгую секунду не происходило совсем ничего. А затем квадратный километр асфальта вдруг начал стремительно зеленеть и вспучиваться буграми, от края к середине. Эта волна чуть замерла под стенами офиса, а затем хлынула вверх, к самой крыше, частью окрашиваясь в алый и рыжий.

Морган поперхнулся и отчётливо пожалел, что в багажнике нет бинокля.

– Что там творится такое?

– Тимьян, – последовал малопонятный ответ. – Клевер. Ядовитый плющ. Девичий виноград. Камнеломка. Вереск. Полынь. Кислица. Луговой шафран. В общем, то, что я люблю. Правда, сомневаюсь, что крыски оценят. Но я ведь не для них стараюсь, верно?

– Ещё бы, – слетело с языка. – Только зачем мы с таким трудом проникали внутрь, если ты можешь что-то сделать и снаружи?

Уилки скрипуче рассмеялся; сейчас он сиял так, что ни грязь, ни седина не имели значения. Облаком расходился в январском воздухе аромат летнего разнотравья и мёда.

Моргана повело – резко и сильно, как от глотка яда или крепкого, горячего, сладкого коктейля.

Запах, который можно вдыхать вечно; свет, куда тянет – до одури, до зуда в костях – окунуться целиком. Или хотя бы шагнуть, преодолевая сопротивление стремительно теплеющего зимнего ветра, ткнуться лбом в плечо, запустить руки под распахнутый плащ, обнять до хруста рёбер.