Морган немного расслабил плечи, откидываясь на зеркальную стенку лифта. Спустя столько времени в замкнутом пространстве, в красноватом сумраке сил поубавилось. Обострилось восприятие запахов. Теперь казалось, что аромат вафель налип на кончики пальцев, на губы и медленно испаряется, а химически-свежая отдушка стирального порошка облаком повисла вокруг.

Облегчение приносил слабый запах травы, солнца и пыли, исходивший от волос часовщика.

– А ты? Они платили за то, чтобы перешагнуть черту, чем бы она ни была. Но переводил-то через неё ты.

Уилки свистяще выдохнул. Стало неловко; так бывает, когда спрашиваешь у приятеля, как дела у его дочери в классе, и узнаёшь, что два месяца назад её сбила машина.

“Можешь не отвечать, извини”, – едва не сорвалось с губ, но часовщик заговорил:

– Я забыл кое-что важное. Помню только, что ценил это превыше всего, что с его исчезновением мир стал собственной тенью. Фантомные боли или что-то вроде, – щекотно усмехнулся он. – Такая выворачивающая наизнанку тоска по тому, чего толком не можешь вспомнить, и чувство потери.

Морган прикрыл глаза. Ему представилась чудовищная воронка из заброшенной школы, где тень пожирала тень. И вот это тянущее, изматывающее ощущение невосполнимой утраты показалось понятным и знакомым.

“Каково жить с ампутированной наполовину душой?”

– Похоже на ад.

– Не мой вариант, – проворчал часовщик, снова завозившись у него на коленях. – Разве что в качестве метафоры сойдёт.

На губах появился вкус вина Шасс-Маре; голову повело. На каждом вдохе в лёгких что-то свистело, словно аварийный красный свет постепенно выжигал сеточку мелких дырок в грудной клетке.

– А можно последний вопрос?

– Рискни, хороший мальчик.

– То, что ты забыл… – Морган сглотнул и облизнулся инстинктивно. Пить хотелось отчаянно. – Это было “что-то” или “кто-то”?

Температура резко упала. Уилки разом закаменел, сжался, пытаясь сделаться меньше, и под ресницами проступило ослепительно яркое золото, многократно отражённое в шести зеркалах.

– Кто-то. – Голос был похож на шелест жёсткого-жёсткого снега, скользящего по жестяному жёлобу. – Друг ли, брат, любовник… Не спрашивай. Я не знаю. Просто… болит.

“Значит, всё-таки он, – отрешённо подумал Морган. – Тёмный из сна. Тот, у кого в рукавах белки прыгали. На тень не похож, но есть ведь какая-то связь…”

Додумать он не успел.

Лифт содрогнулся – точнее, содрогнулось само здание, кажется, а это был только слабый отголосок – и буквально рванул кверху. От резкого движения оба распластались по гладкому полу, причём часовщик очутился снизу, шипящий и очень, очень недовольный. Когда дверцы разъехались, он извернулся ужом и выскользнул наружу, рявкнув: