Нет. Им-то как раз лучше было бы оставить всё как есть. Особенно Этель – слишком многое она уже потеряла.

…потому что Кристин покусилась на город?

Близко, но не то.

…потому что Кристин покусилась на его город?

Вот оно.

Не просто город. Его город.

Моргану не досталось ни музыкального таланта, ни способностей к медицине, ни твёрдого характера Гвен, ни упрямства Саманты.

Но кое-что он умел с самого начала – слушать быть хорошим мальчиком там, где другие срывались. Поэтому ему и нравилось работать в мэрии, приходить туда каждый день и чувствовать, как каждое его слово и действие меняет жизни людей. Он умиротворял гневливых; он утешал тех, кому требовалась поддержка. Он действительно искал пути решения проблемы, касалось ли это испорченного розария

сварливой старухи или записей безумного музыканта, отчаянно нуждавшегося хотя бы в одном внимательном слушателе.

В нём изначально было что-то, кроме голодной и эгоистичной тени; что-то, способное открывать запертые сердца.

Ведь даже часовщик не устоял под конец – и раскрылся, к добру или к худу.

В нём было что-то…

Что-то…

– Нет, – выдохнул Морган беззвучно; хотя губы двигались, но здешний воздух поглощал любые шумы. – Я сам был чем-то. Ключом

для них. Опорой.

«Тебе надо было родиться старшим, – зазвенел в ушах голос Дилана. – Ты слишком любишь нас всех баловать. Честное слово, мне даже стыдно».

Губы растянулись в болезненной улыбке; трещинки наполнились солоноватой кровью.

Он пришёл сюда не потому, что хотел спасти кого-то особенного, а потому, что хотел стать старшим, защитником для всех них.

Брать за руку на тёмной улице и доводить до порога, вместе с ними смеяться на шумной ярмарке на площади под Рождество, выбирать подарки, баловать, отгонять хищную темноту от окон, открывать запертые двери и слушать сердца, уже настолько измученные молчанием, что неспособные позвать на помощь.

И стоило осознать это, как город упал на ладонь ключом, тёплым и живым. Смертельный холод сжался до искр на кончиках ногтей. Прерывистый стук в грудной клетке умолк, и воцарилась полная тишина; а затем сердце забилось снова, громко и ясно.