Кэндл едва успели вскочить на палубу. Он величаво проплыл над притихшими домами, отражаясь в чёрном небе, как в стекле, и опустился в сияющие воды Мидтайна. Послышался нежный гитарный перебор, и почти сразу, без перехода – яростный аккорд. Над городом разнеслась песня на два голоса, тихая, но проникающая в каждый уголок.

А Морган стоял на площади, зажмурившись, но взглядом охватывал весь Форест целиком, до самых окраин, с высоты и из глубин, точно смотрел сразу тысячью глаз.

Он видел, как крысы, заворожённые песней, хлынули из щелей и подвалов сплошным потоком. Чёрно-коричневый зловонный вал докатился до Мидтайна – и сгинул в жарком многоцветном пламени, а за ним поднялся второй, и третий… И не было им конца, но река

разгоралась только яростней.

Он видел, как в городском архиве, закрытом и опечатанном на ночь, кружит по хранилищу меж шкафов информатор, и очки болтаются у него на одной дужке, а пластинка в антикварном граммофоне без всякой системы перескакивает с одной песни на другую. И, пока музыка льётся из-под иглы, тени шарахаются, прячутся по углам, корчатся и исчезают.

Он видел, как на верхнем балконе «Цезаря» хозяин-итальянец целует жену, грустную лисицу-азиатку с тремя хвостами, а позабытый кофе выкипает из турки, заливая плиту, но никому нет до него дела. Разве что теням, что панически мечутся и бегут прочь, куда угодно, лишь бы подальше.

Он видел, как старик О’Коннор вещает что-то, стоя на собственном памятнике, и страницы ветхой рукописи разлетаются на ветру. И на другом конце города ему вторит Вивиан Айленд, живой и прекрасный, как новый Аполлон, и Гвен слушает взахлёб двадцать первую главу недописанного романа, где, конечно, побеждает добро.

Он видел Ривса и Оакленда за партией в шахматы; миссис Паддлз и её окрепшую после болезни подругу; скандальных Гриди; Дебору, с изумлением и страхом взирающую на пустой реанимационный бокс; незнакомую женщину из книжного на соседней улице; мисс Ларсен, заплаканную и усталую, заснувшую с фотографией Дилана Майера под подушкой.

Он видел всё, но оставался на месте – до поры.

Когда схлынул последний вал крыс, Уилки наконец стронулся с места:

– Время. Сейчас в городе остались только генералы и одержимые. Нужно избавиться от них, а затем запечатать провалы навсегда.

Морган хотел спросить, как именно запечатать, но взглянул на свои руки – и всё понял.

– Поспешим.

Город, беззвучно поющий и утопающий в переливах света, обратился в поле битвы.

У парка фонарщик сцепился сразу с тремя чудовищами, едва сохраняющими человеческий облик. Оторванные руки и ноги у них отрастали в мгновение ока, но великан не сдавался и упрямо закатывал их в круг света от уличного фонаря, необыкновенно яркого и тёплого, пока свёрток не перестал дёргаться и не рассеялся.