Коротко постучав, в палату проскользнула хорошенькая медсестричка с тележкой. Миленькая, живая, лет тридцати.

— Андрей Викторович, можно?

Доктор бросил на меня короткий вопросительный взгляд, я пожал плечами.

— Заходите, Анна.

Девушка подкатила тележку к кровати. Я все еще считывал информацию и разглядывал парня. Следов других неудавшихся попыток уйти из этого мира на подростке не было. Ни шрамов на запястьях, ни темных борозд на шее, ни маленьких точек от проколов иглой на руках.

Родители пострадавшего сидели сейчас в коридоре, все еще в шоке, жались друг к другу, как котята, насторожено и напряженно реагируя на любое движение, на любого прохожего.

Никто не любит больницы, никто не хочет оказаться здесь, люди склонны винить этот запах, стены, врачей, медсестер, санитарок. Особенно медсестер.

Ставка медсестры в каком-нибудь провинциальном Задрищинске — двенадцать тысяч, ставка менеджера среднего звена в этом же провинциальном Задрищинске — от двадцати до сорока. Вот только смена менеджера не длится по двадцать часов и ему не приходится иметь дело с болью и безумием. «Не идите в профессию!» — прекрасный аргумент. Из того же разряда — «Не болейте!»

Я скривился.

Анна ловко поменяла капельницу, проверила и записала показания приборов, бросила короткий взгляд на пакет с мочой и выскользнула за дверь.

— Вы видели следы у парня на затылке? — нарушил тишину, когда шаги девушки стихли.

— Да.

— Что это может быть, по-вашему?

— Вам версию врача или версию иного?

— Обе.

— Версия врача, — мужичок снял очки, принялся протирать, — это следы от уколов. Версия иного — укусы иного.

Я кивнул, развернулся на каблуках. Гад здесь закончил, я тоже.

— Звоните, если пациент придет в себя. Не откладывая, и…

— Знаю, — мужик выдохнул с облегчением, — никому ни слова.

— С вами приятно иметь дело.