Действительно, чего?

Грязный, жалкий и избитый прием.

Я наконец-то нахожу опору под ногами, понимаю, что делать. Ощущаю границы.

Ощущаю теперь эту дрянь одним огромным сгустком, сжатым, стянутым, запутанным клубком. Полагаю, что сплетен он вокруг Элисте. Вокруг настоящей Эли.

И я все-таки склоняюсь к ее губам, чувствуя в груди знакомый жар, открываю рот. Губы Лис холодные, недвижные.

Я отстраняюсь, надавливаю на подбородок и снова прикасаюсь к Эли. Пью и глотаю, втягиваю в себя эту мерзость, чем бы она ни была.

И она даже пробует сопротивляться первые мгновения, а потом рвется, трескается, поддается. Натяжение ослабевает с каждым моим следующим вдохом. Я пью и забираю, и уничтожаю. Делаю то, ради чего, как и сказала Данеш, был создан.

Я запираю это в себе. И мой ад – раздразненный, взбешенный зверь – наконец-то находит то, на чем можно отыграться. Впитывает в себя это с радостным воем, вонзается и впивается, тянет и тянет, до тех пор, пока перед мной не появляется свет.

Знакомое серовато-молочное свечение.

До тех пор, пока запах глинтвейна не заполняет собой все.

Ее запах, ее свет.

Лис.

Я делаю последний глоток, чтобы не осталось ни капли, отрываюсь от губ Громовой, валюсь на пол. Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя.

Сэм тоже на полу, все еще с рожей-черепом, все еще касается лба Элисте костлявой рукой. А она дышит наконец-то ровно, наконец-то я вижу и чувствую пса, наконец-то можно выдохнуть.

- Я твой должник, - скриплю.

Скриплю с трудом, выталкиваю из себя эти слова. Они непривычны и неприятны. Ощущение такое, будто нажрался битого стекла.

Сэм склоняет голову сначала к одному плечу, потом к другому, будто прислушивается.

- Что ты делаешь?

- Пытаюсь понять, не затрубили ли ангелы, не наступил ли конец света.

- Катись… в Лимб, падший, - дергаю я плечом, поднимаясь на ноги.