Ковалевский заметно нервничает, крутит башкой, когда первые просачиваются сквозь стены, вырастают из пола. Прозрачные руки пробуют коснуться, дернуть, толкнуть. Они бормочут что-то себе под нос, и их голоса сливаются в шелестящий гомон, так перебирают гальку на пляже волны океана.

Мне сложно себя сдерживать, хочется броситься сразу на всех, рычание, громкое и низкое, рвется сквозь сомкнутые губы.

Я стою у самого входа в коридор, который запечатал за моей спиной Пыль, и готовлюсь убивать и проглатывать души. Зудит комаром на задворках сознания мысль о том, что в этом будет мало приятного, что, скорее всего, мне придется пересиливать себя, заставлять пса.

Но я отгоняю ее и концентрируюсь на происходящем, опускаясь на пол. Корежит и выламывает скелет, сознание проваливается, кутается в спасительную серую пелену. Я отмечаю краем глаза, как на серых бетонных стенах под потолком появляются темные потеки, будто где-то прорвало трубу. С той только разницей, что эти капли густые и вязкие, уверена, что липкие, как смола.

- Не давай этому коснуться тебя, - успеваю прохрипеть Ковалевскому прежде, чем полностью сосредоточиться на душах.

Их и правда очень много.

Они ринулись все разом, как будто получили сигнал. Хотя, черт его знает, может и получили. Набросились удушающей зловонной массой, не среагировав ни на предупреждающее рычание, ни на клацанье челюстей.

Что ж, банкет объявляю открытым.

Пес бросился наперерез. В сером ничто не осталось ни стен, ни потолка, только зависшие капли и потеки слизи в воздухе, только пепельно-сизые души, с вкраплениями Ховринки. Они на вкус совершенно мерзкие, как я и предполагала.  Челюсти смыкаются на первой попавшейся, разрывают легко, как будто это не душа, а лист пергамента – души еще никогда не поддавались моим клыкам с такой легкостью – и пасть тут же наполняется совершенно невыносимым вкусом пепла и смрада. В нем смешалось все зловоние мира: боль, страх, отчаянье, ненависть, ярость. Хочется тут же разжать челюсти и выплюнуть все это, но… я только мотаю башкой и все-таки проглатываю.

Вою, потому что это действительно мерзко, жмурюсь и кривлюсь и снова бросаюсь наперерез. Что-то вонзается в бок, кто-то наваливается сверху. Я взбрыкиваю всем телом, мерцаю ближе ко входу.

Нельзя позволить им добраться до него, при должном усилии души сумеют взломать печать. Мне непривычно и необычно быть в роли загнанного, а не загоняющего, в роли охранника, а не атакующего, поэтому в первые мгновения я теряюсь.

Что-то снова впивается в тело, меня придавливает к полу.