Меня ведет от усталости, дрожат лапы, Ковалевский позади едва сдерживает свой щит. Пятачок света вокруг нас становится все меньше и меньше, и как только он исчезнет, эгрегор меня достанет, снова будет шипеть каплями на морде и теле, впиваясь в плоть.

Зарецкий, тебе лучше поторопиться.

Мелькает мысль: «а как там остальные»? Но тут же исчезает, сметенная очередным бросившимся на меня духом.

Я больше не нападаю, хватаю только тех, кто лезет слишком близко, кто бросается на меня. Не глотаю, потому что больше не смогу проглотить ни кусочка. В горле комок. Еще немного и он выплеснется наружу.

Светлый за спиной дышит рвано и надсадно, сквозь серую пелену просматриваются обшарпанные стены подвала. А ведь над моей головой центральный вход… Как там Сергей?

Чья-то рука хватает меня за шею, прижимает голову к полу…

Не отвлекайся, Громова!

…и приходится вертеться и крутиться на месте, ерзая брюхом по полу. Пальцы сильные, захват жесткий. Я дергаюсь назад, все-таки вырываясь, и тут же бросаюсь вперед, хватаю не глядя, а под ребра мне врезается чья-то нога, сбивая дыхание.

Мать твою.

И снова приходится вертеться и крутиться. Сил почти не осталось. Щит Ковалевского так плотно прилегает к телу, что кажется, это мой свет, а не его. Я снова получаю под дых, и из открывшейся на миг пасти вылетают капли черной мути вместе с моей кровью – моим адом.

Стены все четче и четче просачиваются сквозь туман, под лапами я чувствую холодный бетон, вижу души, как призраков, перестаю различать в них вкрапления Ховринки.

Еще один удар сшибает с ног. Меня протаскивает по полу, впечатывает спиной в стену, косяк прохода врезается аккурат посередине позвоночника, кажется, я даже слышу хруст костей.

- Мы уходим, - рявкает Ковалевский, продираясь ко мне через призраков, силой выдергивая ступни из жижи, собирающейся на полу.

Но я мотаю головой, поднимаюсь, прислоняясь к стене, игнорируя тянущую режущую боль во всем теле и дикую тошноту, заставляю себя снова погрузиться в туман.

У меня еще есть немного сил, и я собираюсь их растянуть.

Но ничего сделать не успеваю. В пустоту вдруг врывается чужой ад, огромной и пряный, сметает души в один миг, накрывает собой, словно одеялом, и я открываю глаза в реальности.

- Зарецкий, - цежу, потому что, если открою рот, меня стошнит. – Забери нахрен отсюда.

Аарон кивает, хватает Ковалевского за шкирку, как котенка, и мерцает. Падший явно в ярости, желваки на скулах, прищуренные глаза. На меня злится? На светлого? На обоих?

Разобраться не успеваю, потому что, как только под ногами оказывается твердь земная, меня скручивает и все, что я сожрала в Ховринке, выплескивается наружу. Меня полощет так, как будто я собираюсь выплюнуть собственные кишки на серый асфальт, лицо горит, тело бьет судорогами, даже капли холодного осеннего дождя не помогают. Ветер не помогает.