— Здравствуй.

Тётя Вера отступила, пропуская Лёшку в прихожую. Она была в черных джинсах, водолазке и вязаном жилете.

— Я на чуть-чуть, — сказал Лёшка.

— А чаю попить? — удивилась тётя Вера.

— Я только перчатки занести.

— Ах, перчатки! И всё равно тебе придётся пройти в кухню. Неси их сюда.

Тётя Вера, чуть согнувшись и отставляя правую ногу, скрылась в вызолоченном электрическим светом проёме.

Лёшка вздохнул и снял кроссовки.

— Тётя Вера…

Кухня тёти Веры почему-то всегда вызывала в нём ощущение застоявшегося, заглохшего времени. Собственно, весь дом где-то там застрял. Красный, чёрный и жёлтый бархат штор собран в тяжёлые складки, вот бахрома, вот кисти, два мраморных жеманных древнегреческих божка глумливо смотрят с подоконника на неухоженный двор, хрустальный графин на серебряном подносе между ними свысока, с искрой, щурится на выводок миниатюрных рюмок; вышитые салфетки, плетёные корзинки, полные пряжи и лоскутов кожи, расползлись по овальному, накрытому плотной ковровой тканью столу, а к нему собачонкой жмётся низкий столик на фигурных ножках с частично облупившейся позолотой. Этажерка. Гравюры. Подсвечники.

Обывательская мечта. Мещанское гнездо начала двадцатого века. И где-то ещё наверняка прячется крестьянин, взятый в услужение.

Во всяком случае, Лёшка бы не удивился.

— Проходи.

Тётя Вера осторожно опустилась на стул с высокой мягкой спинкой. Лёшке достался табурет с узорчатым чехлом на сиденье. Мебель тесно сгрудилась вокруг, угол ковровой ткани царапнул колено.

— Давай, — протянула руку тётя Вера.

Лёшка достал перчатки.

— Ага.

Тётя Вера отложила целую перчатку и занялась второй. Он осматривала её, как доктор осматривает больного.

— Быстро не сделаю.

— Тогда я пошёл? — вскочил Лёшка.