— Ну и что?

Карапуз развернулся и укатил обратно во двор.

До Первомайской Лёшка раза три или четыре перекладывал пакеты из руки в руку. То ли с непривычки, то ли такой дохлый стал. Ну и как секретарь тоже блеснул умом. Впрочем, домой он всё равно добрался ещё до десяти. Сложно ли умеючи?

Динки не было, усквозила, наверное, к подружке со свинкой.

Лёшка сбросил кроссовки и прошёл на кухню. Распихал продукты по отделениям холодильника, сунул нос в кастрюлю на плите — ага, супешник с курицей. На скорую руку слепил себе бутерброд из хлеба и ломтика купленной колбасы. Зажевал. Всё? Всё. Блин, помидоры ещё где-нибудь посмотреть.

Две тысячи Лёшка положил в кухонную тумбочку. И, как минимум, полторы тысячи оставалось на личные текущие расходы. На мороженое и Женьке в долг, если попросит. Эх, если б можно было ца прикупить! А так, в сущности, и тратить некуда. То есть, с прошлой недели — было куда, а сейчас… Как там в каком-то фильме произносилось: «Мелко, Хоботов!». Так вот, мелко, Сазонов. Всё как-то мелко.

В своей комнате он сменил носки, переложил брошь отдельно от мелочи. Сколько не тискай в кулаке, не три между ладонями — холодная. Но это, ладно, это тоже до завтра. Алексей Сазонов — терпеливый секретарь. Господин Кромваль ещё получит возможность воплотиться по своему хельманне. Прихватив квас, Лёшка обулся и запер квартиру.

С торца дома пробегала дорожка, которая делала изгиб перед оградой детского садика и упиралась в автостоянку. Торец был глухой, ни одного окна, на углах домовым управлением лет пять уже как были высажены сирень и шиповник. Тогда же появилась и беседка — скамейка под навесом и дощатый стол.

Место, впрочем, популярностью особой не пользовалось. Во-первых, солнце заглядывало туда редко. Во-вторых, никакого уединения не получалось — проходящие по дорожке в детский сад и далее, к магазинам, а также обратно наблюдали всё воочию и, если что, комментировать не стеснялись.

Одно время мужики там резались в домино, но им тоже оказалось неудобно — вторую скамейку напротив не поставишь, а сбоку — не сирень же вырубать?

Женька уже сидел, откинувшись на дуги дырявого навеса. Прикид его составляли широкие мятые штаны, рубашка с коротким рукавом и жилетка с многочисленными карманами, которая у него прозывалась «вассерманкой».

— Привет, — сказал Журавский.

— Привет.

Они пожали руки. Лёшка поставил на стол бутылку кваса.

— Хо! Чувствую, серьёзный будет разговор, — придвинулся Женька.

— Ага. А где Тёмыч?

— Обещался.

Подставив ладонь под щёку, Женька какое-то время с сомнением изучал этикетку. Лёшка выудил из кармана куртки «сникерс».