— Чудесный день для прогулки, — говорю я, хотя на рукав моего пальто падают несколько снежинок.

— Да, — соглашается Саймон, жалея меня. — Довольно прохладный. Но чудесный.

Между нами повисает молчание, натянутое, как готовая вот-вот лопнуть эластичная подвязка.

— А вы…

— Как…

— О, извините, — говорю я.

— Это я вас перебил. Прошу, продолжайте, — говорит Саймон, заставляя мое сердце подпрыгнуть.

— Я просто подумала…

О чем, собственно? Мне совершенно нечего сказать. Я отчаянно пытаюсь хоть как-то завязать разговор и показать себя остроумной, веселой и рассудительной девушкой, такой, о которой любой молодой человек может только мечтать. Проблема в том, что я начисто лишилась всех этих качеств. И нужно нечто вроде чуда, чтобы я смогла придумать несколько связных слов о чем-нибудь достаточно умном.

— Я просто хотела сказать… я… как хороши деревья в это время года, вы согласны?

Деревья, полностью лишившиеся листвы и уродливые, как гномы, в ответ корчат мне рожи.

— Полагаю, в них есть некая элегантность, — отвечает Саймон.

Да, все идет хуже некуда.

— Мне очень неприятно вас беспокоить, мистер Миддлтон, — говорит бабушка. — Но, боюсь, сырость плохо влияет на мои косточки.

Она для пущей убедительности прихрамывает. Саймон заглатывает наживку и предлагает ей руку.

— Это не беспокойство, миссис Дойл.

Я никогда в жизни не испытывала большей благодарности за подобное вмешательство. Бабушка мой истинный спаситель; она идет под руку с сыном виконта через Гайд-парк, и все могут видеть нас из окон домов… и завидовать. Бабушка болтает что-то о своем здоровье, о том, как в нынешние дни трудно найти хороших слуг и прочую ерунду, и мне кажется, что я схожу с ума, — но тут Саймон бросает на меня взгляд украдкой, и я широко улыбаюсь. Он даже прогулку с бабушкой способен превратить в приключение.

— Любите ли вы оперу, миссис Дойл? — спрашивает леди Денби.

— Только не итальянскую. Мне, впрочем, нравятся наши Гилберт и Салливан. Они восхитительны.

Я смущена отсутствием у бабушки музыкального вкуса.