Но даже когда Киндред скорчился в тени, куча угля, с которой он соскользнул, не осталась неподвижной. Стоило одному угольку шелохнуться, и другие устремлялись за ним маленькой лавиной. Звук не был громким, но Тому он показался просто настоящим камнепадом.

Куски угля с шумом оседали вокруг него, и когда он вслушался — очень напряженно, — то больше не расслышал жуткого прерывистого дыхания. Затем до него донесся длинный вдох, такой же прерывистый, как и раньше, и шарканье ног по бетонному полу по направлению к нему.

Сцена разыгрывалась почти так же, как раньше, но это отнюдь не вызывало скуки. Все казалось чертовски новым и пугающим, чтобы сходство как-то притупило восприятие. Том съежился, ощущая себя все тем же ребенком, который пытается стать меньше, а шаркающие шаги по другую сторону перегородки, приближаясь, звучали все громче и громче. Потолок в паутине осветился оранжевым. Снова раздался скрип перегородки, кто-то опирался на нее, возникло ощущение чьего-то присутствия, глаз, устремленных на него. Киндред сильнее вжался в кучу угля за ним, его пальцы схватили хороший, увесистый кусок. Он больше не был ребенком. Теперь он — мужчина, которого невозможно испугать кем-то невидимым, кто в любом случае был всего лишь человеком, потому что ходил (шаркал) и дышал (прерывисто), как это делают люди. Том зажал в кулаке кусок угля и приготовился к прыжку и удару.

Однако сначала он поглядел вверх — и увидел то же самое, что и семнадцать лет назад, так что на короткий момент безумия он снова ощутил себя ребенком. Длинное мертвенно-бледное лицо. Безжизненные глаза, залитые светом свечи. Кошмар, мучивший его все эти годы. Единственная разница в том, что и он и Скелет стали старше; Скелет просто жутко состарился.

Голова откинулась назад, и Том услышал, как Хартгроув рухнул на пол по другую сторону тонкой перегородки. С трудом поднявшись на ноги и потревожив уголь, который обрушился, заполняя то место, где он только что находился, Том, хромая, обошел перегородку и опустился на колени у неподвижного тела. Свеча валялась рядом на грязном полу, и маленький огонек еще был жив, освещая скорчившуюся фигуру старого худого слуги. Он слабо застонал, когда Том дотронулся до его шеи между подбородком и ухом, чтобы нащупать пульс.

Сухая, холодная, пергаментная кожа была отвратительна на ощупь, но молодой человек не отнимал руку, сам не понимая, почему вдруг так обеспокоился состоянием Хартгроува. Он всегда боялся его и даже сейчас, став старше и — предположительно, хотя и не обязательно — мудрее, все еще относился к нему с опаской.