А Фрэнк Синатра все пел: «Борись, борись, борись изо всех сил»…

… и Нэд почувствовал, как он тает, исходит из бытия со стремительностью испарения дождевой капли на горячем асфальте. Он вытянул руки и сквозь их неясную, светло окрашенную материю увидел плитки кухонного пола.

Безумная в гостиной заорала: «Зачем ты делаешь это? Неужели не видишь, что я уже в аду?» Бесстрастный мужской голос ответил: «Не надо волноваться, миссис Анскомб. О вас позаботятся, очень скоро позаботятся».

Роберт и Нэд пристально смотрели в такие схожие лица и, казалось, скользили друг к другу, даже не пытаясь делать каких-либо сознательных движений. Нэда бросило в дрожь от понимания того, что спасение брата и в какой-то мере его собственное спасение зависели от невероятного акта капитуляции.

Они услышали, как закричала женщина: «Черт, я уже в аду, только сукин сын не КРАСНЫЙ, он ГОЛУБОЙ!»

Нэд тянулся к Роберту и чувствовал какой-то новый страх, очагом которого было осознание того, что он стоял на пороге перемены, которую был не в состоянии ни предвидеть, ни управлять ею. Страх стал всепоглощающим, когда он понял, что часть его истосковавшегося существа уже протягивала руки своей половинке.

Разумная, отвечающая за самозащиту часть сознания Роберта также с радостью приветствовала приближающуюся тайну, потому как видела в ней шанс к спасению. Другая, беспорядочная и не поддающаяся логике часть сопротивлялась страху более сильному, чем страх Нэда. Роберт чувствовал отчаяние и отвращение оттого, что его обманом ввергли в опасную сделку.

Неодолимо Роберт и Нэд плыли навстречу друг другу и растворялись друг в друге, деля поровну собственные страхи, сомнения и обиды. И в мгновение встречи души обоих сопротивлялись и бунтовали: одна – против бездны гнева и жестокости другой, вторая – не принимая того, что казалось невыносимой ограниченностью и ничтожностью несвободы, невозможностью выхода для пламенного желания бунтовать, опустошать и губить.

И тотчас же, как только была замечена, эта двойственность переживаний разрешилась гармонией, обратилась в нечто целое, наполненное осознанием куда более емкого единства, равного обладанию неким великолепием, скрываемым от них лишь фактом реального отсутствия Нэда. И такая глубина капитуляции личности сопровождала это оглушение новых возможностей, что оба мгновенно отпрянули. Тем не менее, продолжая разделять один разум и одно тело, они просочились сквозь кухонную стену, и Нэд, который был половинкой целого, был уверен в том, что неотделимое от него второе «я» тоже испытывает радость и удовлетворение, равные его собственным.