Кларк закрыл рот, открыл его и снова закрыл.

– Боже, какой кошмар. Кошмар. Тебе следовало бы меня подготовить…

– Я пытался, но меня все время перебивали.

– Тебе следовало бы проявить уважение к человеческому горю. – Он горько усмехнулся. – Это Френчи убил ее, чтобы не доставалась никому другому, а потом в раскаянии убил себя. Надо к похоронам успеть купить новую одежду.

– Ну и долго мы будем жариться на тротуаре? – проворчала Нетти. – Поехали домой.

– Господи, неужели ее завтра уже зароют в землю… – запричитал Кларк.

– Завтра хоронят Стар, а не твою подружку. Открывай машину, пусть проветрится. – Нетти вынула из сумочки клочок бумаги. – Нэд, тебе утром звонили. Миссис Рэчел Милтон и твоя подруга миссис Хэтч. Мы очень мило поболтали. Вот здесь номера телефонов.

Она сунула мне листок.

92

92

Я чувствовал себя так, словно уже ничто не держит меня в реальной жизни или в той области, которую я принимал за реальную жизнь. В Мерчантс-парке сочно-зеленая трава блестела на солнце. Тяжелый бело-золотой свет калил крыши машин. Я то ли плыл над тротуаром, то ли устало брел против сильного течения. Перед глазами стояло залитое кровью тело и сердитое лицо Тоби Крафта.

Мимо проплывали выходившие на Уорд-стрит прячущиеся в тень проулки и манили к себе. Опустив голову, тротуар перебежал Брюс Макмикен и распахнул дверь «Спидвея». Нервно подергиваясь, за ним шмыгнул призрак Френчи. Голубая неоновая вывеска над узким окном призывала: «Загляни», – а когда я заглянул, увидел мужчину, который гладил обнаженную руку молодой женщины. Ее голова загораживала мне лицо мужчины. Женщина чуть запрокинула голову, открыв моему взгляду стройную шею. Мужчина подался к ней и сказал что-то, рассмешившее ее. Сердце мое екнуло и замерло.

Роберт поднес к губам сигарету. Рот его напрягся, когда он затянулся, раздражающе резкий дым хлынул в мои легкие. Отвернувшись от окна и закашлявшись, я побрел дальше. Подняв руку вытереть пот со лба, я заметил, что ладонь моя прозрачна – будто сквозь закопченный осколок стекла в форме ладони, я вижу сквозь нее тянущиеся вдоль Евангельской улицы дома.

Я вытянул другую ладонь, растопырил пальцы. Сквозь обе ладони смутно просматривался тротуар. Я рванулся к ближайшей витрине проверить – вдруг и все мое тело исчезает. Стекло отчетливо отразило мое лицо. Обыкновенные, непрозрачные ладони выступали из рукавов. Дыхание мое успокаивалось. Я вновь повернулся к витрине: отраженный в ней гигант в дашики – тот самый, который говорил со мной на Сосновой, – внимательно разглядывал меня с расстояния трех футов.