Жан-Клод глянул на меня, сидя на краю кровати. Одет он был в свой расшитый халат с мехом. Они казались двумя сторонами одной мечты: она такая белая, он такой черный.

– Все наши набрали силы за эту ночь от наших действий, ma petite. – Он показал на Элинор. – Вот тебе доказательство, сколько они ее получили.

Я обошла кровать, направляясь к ним.

– Ты никогда так рано не просыпалась с тех пор, как стала вампиром?

Она кивнула.

– И как ощущение?

Она восприняла вопрос серьезно, наморщила красивое личико, сосредоточилась. Никогда не могла понять, действительно ли у нее столько симпатичных ужимок, или она так долго веками использовала их как камуфляж, что теперь не может избавиться. Как бы там ни было, а всегда она вела себя так, что при взгляде на нее думалось: «дитя», «куколка», «симпатюшка». Пока она не решала, что не надо быть милой – тогда она становилась по-настоящему страшной. Интересно, сколько врагов были обмануты этой пуховой мягкостью и напоролись на стальной кинжал внутри. Можно было бы попытаться выяснить, но это не в моей натуре.

– Отлично, – ответила она наконец.

– Ты еще голодна? – спросила я.

– А ты не видишь? – спросила она, глядя на меня голубыми глазами.

– Ты всегда мне кажешься несколько эфирной, так что – да. С тобой не всегда вижу.

Она улыбнулась едва заметно.

– Это комплимент, если Истребительница не может понять, голодна я или сыта.

– Ты не ощущаешь жажды? – спросил Жан-Клод.

Она снова задумалась, с той же симпатичной ужимкой:

– Нет. Я могла бы сейчас напитаться, но необходимости не чувствую.

Я ощутила исходящий от Жан-Клода всплеск торжества. Торжества, но сразу за ним – страха. И он снова закрыл течь в щитах.

– Почему торжество и почему страх? – спросила я.

– Жан-Клод как следует напитал этой ночью ardeur, и теперь он меня поддерживает. Это, знаешь, впечатляет, – сказала Элинор.

– Ну, это я понимаю, но… – Я попыталась сформулировать вопрос: – Чем вы оба так довольны?