Он отвернулся, улыбнувшись едва заметно.

– Я хотел, чтобы прозвучало безразлично.

– Я много слышала вампирских голосов. В самом безразличии есть свои оттенки.

– Я дурак был, что сказал ей при народе, но она напирала, спрашивала, и я сказал наконец правду.

Тут он посмотрел на меня наконец, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не отвести глаза – не из-за его вампирской силы, а потому что больно было смотреть на избитое лицо и понимать, что каким-то странным образом я в этом виновата.

– Ты и вправду сказал Менг Дье, что бросил ее, думая, что это из-за нее я тебе отказала?

– Не такими словами, но да.

Я вздохнула и покачала головой:

– Ох, Реквием! Я хочу сказать, я не думала, что она так резко это воспримет, – я показала на его раны, – но гордость не дала бы ей спустить это просто так.

– Гордость, – кивнул он, но остановился, не закончив движения из-за боли. – У нее гордости много, а у меня, кажется, совсем нет.

Он посмотрел на меня, и его глаза, его лицо наполняло такое чувство, что я просто не выдержала и отвела взгляд.

– Не надо, – шепнула я.

Он соскользнул на пол, встал на колени – невольно застонав. Он взял мою руку, и я не отняла ее, это показалось бы мелочным.

– Что мне сделать, чтобы оказаться в твоей постели, Анита? Скажи, и я сделаю.

Я посмотрела ему в лицо, увидела в нем боль, и это не была боль ушибов и порезов. Я перевела взгляд на Жан-Клода:

– Это ardeur?

– Боюсь, что да, – ответил он.

Я повернулась к коленопреклоненному вампиру, понятия не имея, что ему сказать.

– Я такой урод для тебя? – спросил он.

– Нет, – сказала я, проводя пальцами по контуру его неповрежденной щеки. – Ты очень красив, и ты это знаешь.