— Кошкина! — окликнул Роня подругу. — Прекрати! Ты не хуже других. А местами так и получше. Что ты о себе так плохо думаешь? Пойми, что к тебе все относятся так, как ты сама к себе относишься!

— Да пошел ты! — Коша недовольно поморщилась. — Еще скажи, что я сама виновата, что Валентин меня трахнул.

— Конечно сама, — хладнокровно объявил Роня. — Хотя я не стал бы так переживать на твоем месте. Ты расстраиваешься, потому что думаешь, что это он тебя поимел. А ты переверни. Это ты его поимела!

Коша дернула плечом и запихнула в рот кусок.

— Роня! А ты никогда не хотел голубым стать? — Кровь с лица хлынула к сердцу, там столкнулась с другой кровью, которая хлынула из всех других мест, и чуть не разорвала горло.

Роня беспокойно оглянулся, увидев Кошину обморочную бледность.

— Что?

— Это он…

Она увидела, как тому, кого узнала, принесли поросенка, картина сна отчетливо вспыхнула перед глазами. Золотистые блики в зеркале опасно замельтешили. Отражение старика торжественно улыбнулось ей. Коша боялась и оглянуться, и не оглянуться.

— Роня! Я тебя очень прошу, пойдем отсюда. — сказала она, поднимаясь.

— Что случилось-то? Тебе плохо? Сходи в сортир!

— Я тебе потом все объясню, — она залпом выпила стакан и направилась к выходу.

Раздосадованный Роня догнал Кошу на улице и резко выговорил:

— Меня достали твои истерики! — и резко пошел вдоль канала.

— Да! Конечно! У тебя-то не бывает никаких истерик! — завизжала она и вдруг, сорвав с руки часы, швырнула их в воду.

Роня остановился:

— Зачем ты это сделала? Что тебе сделали часы?

Коша молчала, стыдясь своего глупого поведения.

— Ты можешь мне объяснить, что ты изменила тем, что выбросила часы? — снова повторил вопрос Роня. — Ты стала лучше? Богаче? Свободнее? Зачем? Ты не хочешь со мной говорить?

— Блин! Как я тебя ненавижу, когда ты из себя учителя корчишь! — фыркнула Коша и отвернулась.