– Тебе привет от Вильмы, – буднично сказал он Инге как ни в чем ни бывало. Словно между их последней дружеской беседой и этой минутой не стояло надменное лицо Гюнтера фон Корфа и не мельтешили в голубоватом свете уличных фонарей бледные зады испуганных пленников Ури.

– Она завтра не придет обмерять нижний зал.

Эти слова, принадлежавшие их прошлой, благополучной жизни, показались Инге совершенно неуместными на том драматическом перекрестке, куда занесло их за прошедший долгий день. Ури положил трубку и повернулся к Инге спокойно и открыто, будто события этих суток не легли между ними непроходимой пропастью. В посадке его головы появилась какая-то новая, неожиданная хрупкая грация, так не вяжущаяся со спортивным разворотом его крутых плеч. Инге присмотрелась к нему получше и вдруг поняла, в чем дело:

– Ты что, подстригся? – засмеялась она и наклонилась, чтобы его поцеловать. Касаясь губами нежной, все еще юношеской ложбинки, обнаружившейся в результате стрижки у него за ухом, она трезво отметила про себя, что стрижка – неплохой, но недостаточный предлог для столь долгой отлучки.

– Давно пора было, я совсем зарос.

Инге все же не сумела удержаться от полуупрека-полувопроса: «Так-таки целый день проторчал в парикмахерской, бедняжка?», о котором, впрочем, тут же пожалела, потому что открытый взгляд Ури в ответ заволокся непроницаемой пленкой лжи, – ну зачем ей, дуре, понадобилось нарываться на неприятности?

Однако надо признать, что все в поведении Ури, кроме этого лживого взгляда, казалось искренним и правдивым:

– Ну уж и целый день! – пожал он плечами, начисто отрицая ее нелепое предположение. – Я очень много успел и кроме стрижки: сдал мясо в два места, смотался в Ландау, сдал вещи в чистку, а потом еще заскочил на почту в Вормсе и получил письмо от своей мамочки, полное упреков и подозрений. В порыве раскаяния я помчался в родной «Губертус» и подоспел как раз вовремя, чтобы свести наконец счеты с этими нацистами. Так что теперь я смогу достойно ответить на упреки моей непримиримой еврейской мамы.

Ури произнес эту последнюю сентенцию слишком беспечно-насмешливо, из-за чего Инге не сумела подхватить его легкомысленный тон, а сказала невпопад то, о чем ни разу не подумала въявь, но что таилось, наверно, все это время у нее в подсознании:

– Теперь они тебя убьют.

Сказала и тут же прикусила язык, сама испугавшись своих слов, – что это еще за пророчества? Откуда она эту идею взяла – спугнуть она его хочет, что ли?

Но один раз возникшая из ничего, неправдоподобная идея эта уже приобрела право на существование. Сердце Инге стиснулось предчувствием, хотя Ури только усмехнулся в ответ: