В два часа пополудни я решился, тщательно вымыл мундштук теплой водой с мылом, дал ему, как следует высохнуть, приложил к губам и дунул.

Мир замер, все движения в нем остановились. День превратился в плотную массу, и в этой массе звуки дудочки проделывали извилистые ходы, разлетаясь во все стороны. Звуки были фиолетового цвета, масса дня – желтого. Возникающие ходы, поначалу ярко-красные, постепенно темнели, превращаясь в сиреневые, темно-фиолетовые, черные, пока не исчезали совсем.

Я немного повысил тон и дунул еще раз. Звуки изменили оттенок, став светло-голубыми, их скорость увеличилась. Я снизил тон – звуки покраснели. Словно завороженный я дудел и дудел, пока не заметил черные точки, словно горох сыплющиеся из окна. Я отложил дудочку. День снова ожил. На карнизе ровной линейкой сидели птицы и постукивали клювами в стекло. Дробный звук этого перестука действительно напоминал трещание горошин.

Я подошел к окну. Птицы не улетели, а продолжали сидеть, точно приклеенные. Я открыл окно, и, протянув руку, взял сидевшего с краю воробышка. Он даже не дернулся. Остальные продолжали мерно наклоняться, словно продолжая стучать в отодвинутое мною стекло.

Воробышек был теплый, со сверкающими черными глазками, я поднес его ко рту и дунул, вспушив перышки. Он забился, затрепетал у меня в руке. Я разжал пальцы, и он тут же упорхнул.

С остальными птицами произошло то же самое: мое дыхание выводило их из спячки и они, испугано хлопая крыльями, моментально уносились в сторону.

Я снова поднес к губам дудочку, и день вновь остановился, превратившись в желтую массу, напоминающую сливочное масло. На сей раз на подоконье оказался дворовый кот, он сидел, уставившись на меня янтарными зрачками, и мерно постукивал хвостом. На прикосновение к ушам и шее, кот не отреагировал, хотя обычно, дотронуться до него не было ни малейшей возможности, при малейшем намеке на опасность он стремительно сбегал. По-видимому, звуки дудочки парализуют животных, наподобие одежды Нимрода.

Лилье я не стал рассказывать о чудесной дудочке, но он сам принес весьма любопытные новости.

– Ты обратил внимание на необычный наряд вчерашних японцев? – спросил он, после расспросов о моем самочувствии.

– Так вот, микадо поступил довольно мудро. Оказывается, в Японии слышна большая критика на генерала Ноги. Его обвиняют в медлительности. Особенно усердствуют самураи, во главе с одним из принцев императорского дома. Стессель называл его имя, но я не запомнил, у меня плохая память на японские имена. Сегодня утром через блокаду прорвалась шхуна с продуктами и привезла свежие газеты. Так вот, микадо предложил критиканам приехать на фронт и принять личное участие в штурме. Как пишет газета, отряд из тридцати самураев во главе с принцем выехали в действующую армию. Судя по всему, вчера мы с ними и столкнулись. Более того, похоже, что среди убитых в схватке оказался сам принц. Японцы попросили Стесселя вернуть им тела, и сейчас это происходит. Бедный зауряд-прапорщик не знает, куда спастись от начальства. Все там: Стессель, Смирнов, Кондратенко, Белый, Фок. Генералов больше, чем убитых самураев.