Но Миша ничего этого не слышал, и не видел, его, точно котенка за шкирку, подхватила могучая рука и утащила в небо. Нет, объяснить такое невозможно, в обыкновенной, земной жизни не существует слов и понятий для описания полета. Через две секунды он понял, почему кружковцы дорожили каждым мгновением воздуха, и что заставляло людей в Верхнем Уфалее мерзнуть целый день на морозе. Вся предыдущая Мишина жизнь выглядела мелкой и малозначительной по сравнению с удивительным чувством парения. Ледяной воздух высоты пронизал его насквозь, омыл каждую клеточку, каждый атом тела, грудная клетка расширилась, и вместе с воздухом в нее вошло нечто доселе неизвестное, удивительное и трогательное до слез.

Слезы и в самом деле навернулись на глаза, наверное, от скорости полета. Прошло всего несколько секунд, а он уже плыл на приличном расстоянии от вершины. Миша посмотрел вниз – снег мелькал совсем рядом. Инстинктивно поджав ноги, он перевел взгляд перед собой. Да, вот она, группа людей на снегу, его несло прямо на них, еще мгновение, и он врежется прямо в Драконова.

Резким движением он толкнул трапецию вперед, крыло загудело, Миша почувствовал, как скорость стремительно падает, секунда, – и фонтанчики снега прыснули из-под носков ботинок, – о-пп-па – он пробежал несколько шагов и остановился, держа трапецию на весу.

– Вот это посадка! – раздался голос Драконова. – С первого раза и такой класс. Ты прирожденный пилот! Поздравляю!

– Тридцать шесть секунд, – крикнул кто-то. – Гениально, чувило!

Всего тридцать шесть! Мише показалось, будто он оставался между землей и небом, по крайней мере, минут пять или шесть. Свобода от вечной тяжести тела, от давящей, гнущей к земле определенности была так упоительна, так достижима! Невозможно было поверить, что несколько алюминиевых трубок и кусок курточной болоньи способны даровать такое блаженство. Он хотел еще, немедленно, сейчас же, еще и еще раз пережить секунду отрыва, счастливые мгновения полета.

Поздравления неслись со всех сторон, он принимал их как равный, как посвященный и причастившийся. Его быстро отцепили от дельтаплана, который тут же с гиканьем потащили наверх, яростно пожали руку, похлопали, едва не сбив с ног, по плечу, и оставили в покое.

– Молодец! – Драконов ласково улыбался. Солнце играло на его крупных блестящих зубах, переливалось в глазах, брызгало искрами с кончиков волос.

Через полчаса объявили перерыв. Кружковцы залезли в автобус, Миша занял свое место в «Запорожце». Дельтаплан оставили на поляне.

– Ничо с ним не сделается, – отмахнулся Валера. – Посюдова никакой дороги нет, тупик – случайных прохожих или проезжих не бывает. А специально, кроме нас, в такую глушь никто не припрется.