Но решить было куда проще, чем выполнить. Стоило отделаться от одной проблемы, как в голове тут же возникала следующая. Тогда я попробовал выкинуть из головы все мысли и сосредоточиться на окружающей природе. Есть такая техника медитации, правда, ее цель не сочинение романов, а постижение путей самоусовершенствования, но как оказалось и для романов ее тоже вполне можно применять. Я сидел, попивая остывший чай, слушал и смотрел.

Черна и безмолвна ночь на Голанах. На многие километры ни огонька, ни звука человеческого присутствия. Только синие тени летучих мышей перепархивают дерева на дерево и жалобно, словно оплакивая свою злую долю, воют шакалы. В чернильной глубине этой ночи все окружающее представляется древним и многозначительным.

К полуночи небо, не изуродованное жестким светом электричества, сбросило свое мутное покрывало, и сотни звезд вышли наружу. Далеко на севере дрожали красные огоньки локаторных станций. С вершины Хермона можно разглядеть Дамаск даже из простого бинокля. Я сидел, наблюдая за бесчисленной россыпью звезд, под вой шакалов, и шелест летучих мышей, пока моя одежда не промокла от ночной сырости. Чай был давно допит, мыслей в голове почти не осталось. Я прочитал вечернюю молитву и пошел спать.

Проснулся поздно. Долго молился, рассматривая, точно впервые увиденные, слова, ощупывая глазами каждую фразу. Не спеша позавтракал. Лепешка муки грубого помола, тунец из консервной банки, хумус, помидор. Захватив кружку с чаем, я вернулся на стул перед домиком.

Прохладный ветерок полоскался между коленями. Упругое давление воздуха холодило лицо. Облака – лоскутки с распушенными краями, висели почти над головой, казалось, к ним можно прикоснуться рукой, стоит лишь забраться на крышу. К полудню облака отдалились, превращаясь в длинные мережки, протянутые над плато. Ветер, гуляющий в высоте, принялся расплетать мережки на отдельные нити. Нити расплывались в широкие полосы, через которые сквозила синева. Полосы понемногу свивались в кольца, соединясь, переплетаясь, друг с другом и часам к трем над Голанами повисла пелена кисейной толщины. Вдоль горизонта – ровной линии с нечастой гребенкой верхушек деревьев, – на два пальца установилась полоса зыбчатой белизны. В полосу углами, подобно наконечникам стрел, вонзался голубой цвет. Полоса не сдавалась, обволакивая наконечники, и постепенно ее ровное молочное сияние наполнилось голубыми прожилками.

К вечеру пелена, висевшая высоко в небе, приблизилась к земле, загустела, распадаясь на плотные клубки, сквозь которые невозможно было рассмотреть звезды. Ветерок разодрал клубки на лоскуточки с распушенными краями, и они повисли почти над головой, так, что казалось, к ним можно прикоснуться рукой, стоит лишь забраться на крышу домика.