На Голанах меня всегда охватывает какое-то глупое веселье. После перегруженных дорог центра страны пустота голанских трасс ошеломляет. Роскошные магистрали, приготовленные для быстрого переброска войск к сирийской границе, абсолютно пусты. По ним можно нестись с той скоростью, которую позволяет мощность двигателя автомобиля и собственная осторожность.

Голаны плоски, как скатерть, расстеленная на столе. То тут, то там торчит горушка, но пространство между ними гладко и пусто. За проволочными изгородями пасутся коровы, кусты дикого шиповника едва заметно клонятся под порывами ветра. Редко-редко навстречу попадается встречная машина. Я выехал на середину трассы и дунул под сто пятьдесят километров. Холодный, чистый воздух зашумел в приоткрытом окне.

Все оказалось еще красивее, чем представлялось. Длинные ряды вишневого сада, крепкий дом под высокой черепичной крышей, мохнатые тополя вокруг двора, ленивая собака, сонно открывающая пасть, чтобы залаять на незнакомца, но так и не издавшая ни одного звука. И цветы, много цветов: перед домом и вокруг стоянки, настоящие заросли, образующие живую изгородь.

Меня ждали. Хозяйка, лет сорока пяти, миловидная, с живым лицом и открытой улыбкой вышла на стоянку. Звук мотора тут слышен за несколько километров, а по узкому проселку, ведущему к саду с главного шоссе, едут только те, кто направляется в усадьбу. Хозяйка стояла у серебристых елок, и махала рукой, показывая, где поставить машину. Длинный сарафан держался на тонких лямках, оставляя обнаженными плечи, высокую шею и подмышки. Когда она поднимала руку, то внутренность подмышек бесстыдно распахивалась, показывая щетинку давно не бритых волос и темные полукружья сожженной дезодорантом кожи.

– Вы прямо из Реховота? – спросила она, протягивая руку. – Меня зовут Тоня. Пойдемте, я вас напою чаем с дороги.

– Мне бы чего—нибудь холодного, – сказал я, чуть прикасаясь к узким прохладным пальцам. Вообще-то я не здороваюсь с женщинами за руку, но начинать знакомство с обиды не хотелось.

– Нет, нет, – она улыбнулась. – Я только заварила матэ, это лучше, чем холодное.

К дому вела посыпанная гравием дорожка, сильно пахло разогретой солнцем хвоей, было тихо, абсолютно, неправдоподобно тихо, и я на секунду зажмурился от острого укола счастья.

– Устали? – участливо спросила хозяйка, поднимаясь на крыльцо. – Матэ вам поможет.

«Матэ» называлась аргентинская травка, заваренная в высушенных и выдолбленных тыквочках, размером с большой грейпфрут. Именовали их калабасами, словом, слегка экзотичным для русского уха. Сразу припомнились персонажи детской сказки, длинная борода и кукольный театр. Пили матэ через пампильи, тонкие трубочки с подобием ситечка на конце. Матэ оказался горьким, но действовал крепче кофе, и после второго калабаса я почувствовал, как усталость дороги и напряжение последних дней сползают, будто старая, отжившая кожа.