Солнце наткнулось на острый пик и замерло, не решаясь упасть за впечатанные в безукоризненно чистое небо горные вершины. Склон был исполосован длинными неподвижными тенями сосен. Воздух был спокоен и прозрачен, но на дне обрыва, между серых туш древних валунов, уже затаилась темнота. Она терпеливо выжидала того момента, когда истает, истончится, выбьется из сил дневной свет, она готовилась выползти из-за камней, подниматься все выше и выше, как река в половодье, затопить весь склон, поглотив шелестящие сосны, дотянуться до неба и растечься от края до края, густой смолой залить все четыре стороны света и навеки застыть, сковав весь мир в своих душных смертельных объятиях, прервав полет планет, остановив трепет сердец. И планетам, и сердцам угрожала опасность до скончания времен увязнуть в этой липкой темноте.

Он, согнувшись и уперев руки в колени, стоял на краю обрыва и вглядывался в пока еще слабые ростки будущей всеобъемлющей темноты, он раз за разом прослеживал траекторию возможного падения — отсюда, с этой кромки, туда — на неровные твердые спины угрюмых валунов. За его спиной, чуть выше по склону, замер, упираясь рукой в сосновый ствол, крепкий, высокий, слегка сутулый мужчина. У мужчины было жесткое, словно затвердевшее лицо; плотно сжатые губы, казалось, никогда не раскрывались, чтобы выпустить хоть одно слово, на дне серых выпуклых глаз темным илом осела печаль.

Он, не разгибаясь, бросил на неподвижного мужчину быстрый короткий взгляд через плечо и в который раз подумал: «Как они похожи…» Потом поднял голову и вновь осмотрел нависающую над обрывом растопыренную сосновую ветку. Конец ветки был сломан, как если бы кто-то ухватился за него, пытаясь удержаться на краю, на той черте, за которой обрывалась надежная опора и начиналась пустота, разбивающаяся о камни.

Именно здесь, на этом месте, были обнаружены последние следы. Внизу, на камнях и вокруг камней, никаких следов не оказалось. А в воздухе, в прозрачном, пропитанном ароматом сосновой хвои воздухе, к сожалению, не оставалось ничего…

Он, наконец, выпрямился, сорвал длинную зеленую иголку и, покусывая ее, медленно направился к все так же неподвижно стоящему мужчине, загребая ногами сухую хвою. Мужчина оттолкнулся ладонью от ствола, словно ненавистны были ему эти сосны, и сделал шаг навстречу. Сквозь придонный ил его грустных глаз робко пробивалась, пытаясь всплыть на поверхность, надежда.

— Что скажешь, Стасик?

Станислав Лешко обернулся к обрыву, потом вновь посмотрел на своего спутника. Коротко вздохнул: