3

Башня стояла окутанная сумраком. Тяжелое черное небо в далеких молниях наваливалось на нее, словно пыталось раздавить. Пенные седые волны четырех океанов бились о башню с разных сторон, взметались брызгами ввысь и опадали перед следующим натиском безжалостной стихии. Вспышки молний на миг выхватывали из мглистой тьмы, что таилась у основания башни, страшные и печальные картины. Только некому было их увидеть. А то единственное око, что сейчас смотрело сюда, не могло узреть здесь, в точке, где кончались земные пути, ничего, кроме слепой и хищной мглы близкого небытия. Основание башни было сложено из замурованных в нее останков кораблей и окаменевших человеческих лиц, – эти люди когда-то были капитанами и воинами, любили, исполненные надежд, смеялись, глядя в лицо смерти, и двигались к своей цели, и давно уже стали прахом. Словно сама башня, что росла здесь с начала мира и была сложена из их бесчисленных и бесконечных усилий и эфемерных надежд, которые сковывал, вобрав в себя, равнодушный камень. Здесь заканчивались надежды. Здесь не было места живым. Лишь для оракула сна это место смогло стать обителью.

Но иногда даже то единственное око, что могло обозревать с невероятной высоты башни разные дали и разные времена, око, что обозревало здесь границы мира, видело нечто, не желающее вписываться в привычный и несокрушимый ход вещей.

Оракул сна был старше башни. Он пробудился, услышав Зов, который и был его подлинным родителем; он пробудился вместе с первыми Богами, для которых сон и явь еще не различались и которые потом получат разные имена. И его единственное Око, собственно, то, чем он и был на самом деле, могло становиться оком всех, кто появлялся после него. Юный мир не имел четких границ, и виной тому были эти первые Боги-дети. Они и были веселы и игривы, как дети. От них оракул получил свою страсть к игре и любопытство, от них познал радость превращений. Они заразили его своей неуемной любвеобильностью, при помощи которой творили мир и от которой потом, когда Боги состарились и умерли, осталась лишь разрывающая неодолимая похоть. Смерть Богов стала темницей Оракула сна. Но даже здесь, на вершине башни, окутанной мраком, он помнил тот ослепительный мир и мог иногда вырываться из своей темницы. Отсюда он приходил, подчиняясь зову тех, кто еще жил одновременно в разных мирах, тех, кто еще помнил о заре эпох. Их почти не осталось, этих пифий древности, в чьем сердце сияло и могло зрить око оракула. Они уже давно стали покидать мир, где умерли Боги; и когда они уходили, их народы уходили вместе с ними в сны. И еще в одном сердце око закрывалось. Как и эта принцесса Атех, что смогла перехитрить его, но не сможет стать поводырем слепцам. Тогда еще одно место, где звучал Зов и где мог появляться оракул, исчезнет, закроется. Этих мест на юной Земле было немало, но они давно уже запечатаны новыми Богами. Прах к праху. А место праха – внизу, там, где корабли уже давно никуда не плывут и где глаза на каменных лицах давно уже никуда не смотрят.