Баринов угодливо подал полотенце. Бубнов отмахнулся. Достал пузырек, высыпал на ладонь две таблетки. Запил кофе.

Тронув запястье, принялся вытирать стол, и лишь затем — брюки.

«Интересно, кто ему брюки гладит? Жена-то… М-да. Чем ее? Кочергой? Дела, дела. Кочергу жалко. Пришлось выбросить. Марину в реку, и орудие убийства — туда же, десять километров вниз по течению. Жалко. Крепкая, наверное, была кочерга».

Сергей Петрович расстегнул ворот рубашки, откинулся в кресле.

— В мире, где мужики женихаются с мужиками, не такое уж чудо — снег в июне.

Баринов сунул в рот «Мальборо», поднес зажигалку.

— В новостях говорили — нонсенс. Атмосферный фронт локального действия. Пришел незнамо откуда. И никуда, сволочь, не уходит. Застрял — ни туда, ни сюда. В Холмах снег, а в Валдае солнышко. Плюс пятнадцать в тени.

Баринов выдохнул дым.

— И что?

— Ну… так ведь не бывает. Сергей Петрович, это не я говорю, синоптики.

— Много они понимают! Нет такого, чего не бывает. Есть то, чего мы не знаем. Или то, чего раньше не было. А теперь есть. Вот тебя, Валерий Георгиевич, раньше не было. А сейчас — сидишь, куришь.

— И хорошо.

— Только пятьдесят лет назад никто не поверил бы, что вот такой будет сидеть, курить. И я…

Взгляд Бубнова затуманился. Рот скривился. Даже как-то набок съехал.

— Я, еще три дня назад, плюнул бы в рожу первому, кто сказал бы: «Бубнов, сегодня вечером ты выгонишь из дому собственного сына. На него падет подозрение в убийстве двух человек, и он будет ползать на коленях, рыдать, умолять тебя не убивать его, как маму, не бить кочергой».

Баринов дернулся. Закашлялся.

Опасно слушать такие откровения. Чертов идиот! С чего опять завел свою волынку?

Сдает старик.

Бубнов потер лоб.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Сдает старик. Болтает, чего болтать не надо. Как глупенькая школьница. Я говорю: да, Сергей Петрович Бубнов дал слабину. Знаешь, почему я так открыто признаюсь? Я тебя не боюсь. Никого не боюсь. Ни тебя, ни Точилина, ни Господа Бога. Даже того, кто убил Вадима. Если хочет, пусть приходит за мной.