«Мне кажется, я не должна оставлять у себя эту проклятую картину, — подумала она. — Я ее боюсь. Я думаю, что она населена духами».

Она подняла холст без рамы, придерживая его за края открытыми ладонями и не позволяя своему рассудку добраться до мысли, которая вынуждала ее держать картину таким образом. («Осторожно Рози, не провались в нее».) Справа от ведущей в коридор двери была крошечная кладовка, где еще ничего не хранилось, кроме кроссовок, в которых она ушла от Нормана, и нового свитера из дешевого синтетического материала. Ей пришлось поставить картину на пол, чтобы открыть дверцу (конечно, она могла сунуть ее под мышку и освободить вторую руку, но почему-то ей не захотелось этого делать). Подняв картину снова, Рози задержалась и пристально вгляделась в нее. Вышло солнце — определенно, этого раньше не было, — и в небе над храмом кружили большие черные птицы — вероятно, тоже новое, — но не было ли там еще чего-то? Еще какой-то перемены? Ей казалось, что была, и она подумала, что не видит ее, поскольку перемена заключалась не в прибавлении чего-то, а в нехватке. Что-то исчезло. Что-то…

«Я не хочу знать, — резко сказала себе Рози. — Даже думать об этом не хочу, вот так».

Да, вот так. Но ей было жаль, что она испытывает страх, потому что начинала уже считать эту картину своим личным амулетом удачи, вроде заячьей лапки. И уж в одном-то она нисколько не сомневалась: именно мысли о Розе Марене, так бесстрашно стоявшей на вершине холма, поддержали ее в первый день на студии звукозаписи, когда ее внезапно охватил там приступ панического страха. Поэтому она не хотела испытывать неприятных чувств к картине, но… боялась. В конце концов на картинах маслом погода обычно не проясняется за ночь, и количество предметов, которые можешь видеть на ней, не изменяется в ту или другую сторону, как не изменяется и формат. Она пока не решила, что делать с картиной в дальнейшем, но знала, где та проведет сегодняшний день и уик-энд: в кладовке, составив компанию ее старым кроссовкам.

Она сунула ее туда, прислонила к стене (подавив желание перевернуть так, чтобы она стояла лицом к стене) и закрыла дверцу. Покончив с этим, она надела свою единственную приличную блузку, взяла сумочку и вышла из комнаты. Пока она шла по длинному тусклому коридору, ведущему к лестнице, два слова шепотом всплыли из глубины ее мозга: «Я отплачу». Она остановилась у лестничного пролета, вздрогнула всем телом, и так сильно, что едва не выронила сумочку. На мгновение ее правую ногу почти до самой ягодицы пронзила вспышка боли, словно бедро свела жуткая судорога. Потом боль прошла, и она быстро спустилась на первый этаж. «Я не стану думать об этом, — сказала она себе, идя по улице к автобусной остановке. — Раз я не хочу, значит, не должна, а я совершенно определенно не хочу. Лучше вместо этого я буду думать о Билле. О Билле и о его мотоцикле».