Тогда Лин достал из кармана ту самую бумагу — контракт, где в качестве подписи красовались почерневшие кровавые отпечатки пальцев Эрика. Лин, видя вопросительный взгляд парня сочувствующе выдохнул, помотав головой.

— Тогда я и подумать не мог… что подобные чудеса возможны. Сначала мне казалось, что всё это путешествие — бесконечное проклятие. Но нет. Я обрёл в нём куда больше того, чего никогда не имел.

— М? — взгляд Готинейры стал вопросительным, точно девушка требовала развёрнутого ответа.

— Жалость, — начал Эрик, сев в кресло. — Я всегда был жалок. Вёл себя как какое-то ничтожество, запивая проблемы алкоголем. Потому что больше никак не мог справиться с этим. А теперь… после пережитого я понял, что был идиотом, дураком, который просто не хотел действительно изменить себя. Да, в самом начале пути мною руководил страх и желание сбежать отсюда. Но постепенно… не знаю, как толком объяснить… я будто влился в этот кошмар, который своим ужасом разбудил во мне силу воли и… — он посмотрел на девушку, — …характер. Смелость. Упорство. Передо мной возникали такие трудности, от которых я бы сломался. Но не они переломили меня. Наоборот. Это я сломил их. Стал сильнее. Понял, какого это — быть человеком, а не пустышкой, смиренно плывущей по течению сложностей жизни. Прости меня, Готи, что я когда-то мог причинить тебе боль словами. Я не хотел. За меня говорила глупость и страх, а сейчас — понимание и осознание, смелость… может быть, даже мудрость, наверное.

— И ты меня прости, — сдерживая слёзы вины, крепко обняла его Готинейра, уткнувшись рогами парню в грудь.

Он чувствовал, что это мешало ему, но не сказал ни слова, а лишь ответил взаимным объятьем.

— Неужели я не могу остаться? — обратился он к Краус, не поворачивая головы.

— Ваш путь окончен. Отныне вы не есть заблудшая душа. Ваш дом не здесь, майн друг. По крайней мере, ведь судьба глаголет эти мне слова, — Краус говорил спокойно, словно обдумывая каждую фразу.

— Но почему мне так кажется, что теперь мой дом здесь? — спросил он скорее себя, чем других.

— Ты просто привык ко всему, — шепнула Готинейра, отпустив Эрика из объятий.

И тут, казалось бы, должны были посыпаться ещё многие слова. Но вместо них в воздухе повисло молчание, словно каждый находящийся в комнате раздумывал над пережитым.

Стоящие на столе баночки едва заметно вздрогнули, а люстра закачалась. Массивные шторы неспешно раздвинулись сами собой, оголяя высокие арочные окна, через которые открывался вид на родной город Эрика.

— Мне пора, да?

Он жалел, что ему не разрешат остаться, но в то же время понимал, что в его родном мире парня ждут многие дела, которые ему необходимо закончить. Дела, которые он когда-то давно предпочёл разбить вдребезги, и теперь ему придётся собирать их по осколкам, восстанавливая собственную жизнь.