– Я никуда без тебя не уйду, – шептал он ему между двумя сказками или двумя песнями.

Он уже один раз нарушил свое обещание. И больше этого не повторится. «Все будет хорошо, Франсиско очнется», – утешал себя Симонопио, не зная, предсказывает ли он его выздоровление или всего лишь желает. Но Франсиско не просыпался, несмотря на все старания Симонопио вернуть его в этот мир с помощью голоса.

Постепенно, капля за каплей, он скормил мальчику весь мед, который взял с собой на реку. Краешком одеяла собирал воду, сочившуюся из трещины в скале, а затем капля за каплей увлажнял Франсиско язык, чтобы избежать обезвоживания. Мед кончился, пора было решиться – встать и идти, пуститься в обратный путь, несмотря на тяжелое состояние Франсиско и притаившегося неведомо где койота.

Симонопио знал, что поисковый отряд бродит в горах, но не знал, есть ли среди них койот, как было в тот раз много лет назад, когда все решили, что он потерялся. Симонопио не мог знать этого наверняка, потому что пчелы по-прежнему молчали, и он понятия не имел, удалось ли им догнать у бийцу.

Прошло почти сорок восемь часов, когда он наконец заслышал приближение поисковой группы. Пришла пора выйти из укрытия. Сжав на всякий случай в руке нож, подхватив Франсиско-младшего и стараясь держать его как можно бережнее, юноша вышел навстречу группе. Симонопио вздохнул с облегчением: это был дядя мальчика, Эмилио Кортес, за ним шагали Габино и Леокадио, однако юноша наотрез отказался отдать им Франсиско: по его мнению, именно он должен был его нести, несмотря на многочасовую усталость и ноющие мышцы. Никто другой не имел права передать мальчика матери.

89

89

Похороны Франсиско Моралеса состоялись в понедельник в полдень, после заупокойной мессы. Дочери захлебывались в рыданиях, они предчувствовали смертельную тоску по отцу, в суете похорон и многочисленных формальностей у них не было времени до конца осознать, что Франсиско больше нет. Синфороса, теща покойного, насквозь промочила слезами один из принесенных с собой платков. Другой платок, предназначенный для Беатрис, так и остался нетронутым, потому что во всей церкви была лишь одна пара сухих глаз: это были глаза вдовы, которая никак не могла сосредоточиться на происходящем вокруг.

Годы спустя, когда у нее наконец появились силы, чтобы поговорить об этом эпизоде с Кармен и Консуэло, Беатрис нисколько не сожалела о своем временном – и выглядевшим со стороны цинично – кататоническом ступоре. Когда в разгар поминок, отпевания и похорон некоторые благонамеренные посетители говорили ей, что случившееся – Божье испытание, она их не слушала. Когда иные визитеры, бесчувственные или невежественные, толковали ей о двух ангелах, призванных Богом, она, еще более бесчувственная, не принимала эти слова на свой счет. Когда новый отец Педро подошел к ней и заявил, что в основе душевного выздоровления заложено умение прощать и молиться за покойного супруга, пропавшего сына, а заодно и неведомого врага, она притворилась деревяшкой, как няня Реха.