Вскоре все было позади, не хватало лишь трехдневного богослужения за спасение души Франсиско Моралеса, который скончался без помазания. Беатрис собиралась присутствовать: ее мать наседала с удвоенной силой и не простила бы ей иного решения, так же как не позволяла отказываться от еды, мытья, сна, хотя единственное, чего действительно хотелось Беатрис, – это смотреть в окно и быть первой, кто увидит возвращение сына. Живого или мертвого.

Придет день, когда она оценит упрямство матери, но день этот был еще очень и очень далеко. Да, она отправилась на трехдневную мессу: ее заставили соблюсти верность обычаям, но молилась она исключительно о возвращении сына. Об упокоении души Франсиско она помолится позже. Франсиско поймет ее и простит. Спешить все равно некуда.

– Беатрис. Взгляни на меня, Беатрис.

Она с усилием подняла глаза на мать.

– Леокадио пришел за повозкой.

– Что?.. – Она не могла поверить. Из своего окна она видела лишь кусочек пустой дороги.

– Пока ничего не знаю. Мне Пола сказала: Леокадио пришел и сразу ушел, ничего не объяснив. Вон туда. – Она указала на дорогу, которую видела со своего места. – За дом, по тропинке Рехи. Может, подождешь там?

Долгие годы все называли эту дорогу тропинкой Рехи, потому что именно по ней старуха неизменно направляла свои стопы, точнее, взгляд; это она привела когда-то Реху к плачущему ребенку, и по ней же Реха вернулась с ребенком на руках на той самой повозке, которую ждали теперь они обе, одна сидя в кресле-качалке, другая – в кресле у окна. Одна с закрытыми глазами, другая с широко раскрытыми. Каждая в ожидании своего ребенка. «Живые или мертвые? Живые или мертвые? Живые или мертвые?» – скрипело нянино кресло-качалка.

Вот-вот они получат ответ на вопрос, который беспрерывно задавали себе в течение последних двух дней. Но Беатрис Кортес, вдове Моралес, хотелось вернуться к другому окну, чтобы смотреть в другую сторону. Она полагала, что в любом случае лучше знать. Лучше получить сына назад, даже если тот мертв. Хотя самоесамое страшное – это узнать, что сын вместе с отцом принял насильственную смерть от руки убийцы, и получить назад его изуродованное, разложившееся тело, которое ей придется снаряжать в последний посмертный путь. В противном случае всю оставшуюся жизнь она будет грызть себя за малодушие.

Не отходя ни на секунду от своего наблюдательного пункта, она ненадолго закрыла глаза, как няня Реха. Но уши закрыть невозможно. Все ближе и ближе раздавался зловещий стук колес и топот лошадей по земле и камням. Отгораживаться от мира не имело смысла, так только хуже: то, что не видели глаза, достраивало воображение, поэтому Беатрис решительно выпрямилась, вышла навстречу повозке и увидела, что ни Франсиско, ни Симонопио впереди нет. И все поняла. Замерла, задержала дыхание и слезы и сказала себе: