«Зайка, это не смешно. Куда ты исчезла, черт возьми!»

«Зайка, ты че, умерла? Тебя убили твои стремные соседи? Если ты жива, напиши мне плз!»

«Эй! ГДЕ ТЫ, мать твою?»

«Сэм, тебя в последнее время совсем не видно в кампусе. Я беспокоюсь. Нам нужно встретиться. И поскорее».

Края мира размываются, пока я наблюдаю за тем, как он бесконечно долго кружит Аву. Они не останавливаются, когда останавливается пластинка. И тут я все понимаю, хоть где-то в глубине души и так это знала.

Они трахаются.

Ну конечно же. У них был секс.

32

32

– Конечно, мы трахаемся, – фыркает она на следующий день. – Тебе что, двенадцать?

Мы сидим у нее на крыше. Небо раскинулось над нами серым шифером. Она смотрит на меня так, словно и правда хочет, чтобы я ответила, двенадцать мне или нет. Потому что именно столько лет должно быть человеку, который шепотом спрашивает у взрослой женщины: «Так вы с ним… ну, это?»

– Трахаемся? – договаривает за меня она.

Это слово бьет меня, точно пощечина, и похоже, что ее отметина проступает у меня на лице. Ой, не смотри на меня в таком ужасе, говорит она. Я говорю, что я не в ужасе, и тогда она говорит – видела бы ты свое лицо. А видно его отлично, спасибо курицам, которые заплетали все эти тупые косички. Моя «стервозная занавеска» еще не выпрямилась до своего изначального состояния. Так что ей прекрасно видно и мои глаза, и дрожащие губы, хоть я и стараюсь изо всех сил оставаться спокойной и непринужденной. Как будто я ни разу, совсем, ни капельки не в ужасе от того, что Макс, в отличие от кастрированных мальчиков-зайчиков, вполне способен заниматься полноценным человеческим сексом. Да еще и с моей лучшей подругой.

– Как спалось, Саманта? – спросил он меня сегодня утром, и, не дожидаясь ответа, чмокнул в нос, после чего поцеловал Аву – в губы, в шею, в ухо, в плечо, снова в губы, в другое ухо, снова в шею.