От его руки боль разливалась, распирала, будто он ей в грудь кипяток закачивал. Настя хрипела, ногтями скребла, царапая, раздирая его кожу, но он не двигался.

— Подожди, — говорил. — Подожди, девочка.

Отпустил ее, она падать начала — ноги подогнулись. Демьян ее подхватил, отнес на постель тут же, в углу — уж она ее приметила, когда только в комнату зашла, хоть и с другими надеждами.

— Спи теперь, — сказал он. — Не бойся. Дыши.

Она боялась засыпать, но темнота накатывала, накрывала. Демьян на подоконник сел, смотрел наружу, в ночь, и все говорил, говорил странное — про Цусимское сражение, про Моонзунд, про гражданскую войну. Как под Смоленском в сорок первом артиллерийскую установку рвануло, его всего обожгло, и когда девочка-санитарка его по грязи тащила, он, себя не помня, потянулся к ней, выпил, осушил досуха…

— А я давно никого не убивал, — говорил он. — Понемножку забирал, потихоньку, уж такая у меня природа, с жаждой не поспоришь, но в руках себя держал. Помнил, как потом горько и стыдно бывает. А тут — девочка совсем, дитё смелое, отчаянное — тащит меня и уговаривает не умирать… Я ее за руку ухватил и через руку всю выпил, больно ей было, кричала, как заживо от меня горела… Упала в грязь веткой сухой, я на нее… Очень я до сих пор по ней горюю, а как звали даже — не знаю. Понимаешь, Настя, если к тигру раненому подойти — он потянется и разорвет, с добром ли ты, или с багром… Такая его природа, понимаешь?

Он наклонился, поправил Насте волосы, провел пальцем по щеке.

— Я и тебя осушать не собирался, но мог бы и не совладать с собой, уж очень ты похожа на… да неважно. Волосы, глаза, даже голос. Спи, девочка. Утро вечера мудренее.

* * *

Настя проснулась в пустом доме. Она села, вдохнула полной грудью, не поверила, вдохнула еще и еще, пока голова не закружилась от переизбытка кислорода. Ощупала себя — старый шрам был на месте, но сгладился, расплылся. Дышалось совсем иначе — работали оба легких, она это ясно чувствовала, только то, что было мертвым, ссохшимся, немного жгло.

Она вышла из дома и побежала — быстро, свободно, как девчонкой до войны бегала, как уже много лет не могла. О том, что случилось ночью, думать не хотелось.

* * *

— Фу, — сказала Оля, — какая гадость. Дима, зачем ты меня заставляешь смотреть гадость? Зачем, Дима?

— Познавательно, — ответил тот, улыбаясь.

— Это тебе, как будущему биологу, познавательно. В ваших науках все мокрое, теплое, хлюпает, копошится… жрет друг друга на завтрак, обед и ужин. Или вон, — она кивнула на монитор, где в высоком разрешении на паузе застыла толстая зеленая гусеница, напичканная личинками осы-наездника. — Яйца друг в друга откладывает… Брр!