УжасыТемная волна. Лучшеестр 225
Светлый фон
Он замер, открыв рот, вбирая в себя невероятную картину — тускло-металлические стены, горящие свечи, стоящие кругом гробы с телами в различных стадиях разложения, и я в центре, в белом кружевном пеньюаре. Он повернулся и бросился бежать с ужасным криком, я вскочила и побежала за ним. Я схватила его за шею, просто чтобы он замолчал, чтобы прервался этот испуганный, рвущий мои уши вопль. Я не знала, что теперь делать — ведь мальчишка был глуп, труслив, болтлив и не очень ко мне привязан. Я не собиралась его душить, но получилось так, что когда я разжала пальцы, он был уже мертв и осел на ступени с мягким стуком. Я села рядом и заплакала — впервые за много лет.

Я не любила сына, но он когда-то рос во мне, был создан моей плотью. Я не могла оставить его в подвале и не могла вынести из дома так, чтобы точно никто не увидел… не могла вынести целиком. Я подняла еще теплого Карла на руки и отнесла в ванную, потом сходила за разделочным ножом…

Я не любила сына, но он когда-то рос во мне, был создан моей плотью. Я не могла оставить его в подвале и не могла вынести из дома так, чтобы точно никто не увидел… не могла вынести целиком. Я подняла еще теплого Карла на руки и отнесла в ванную, потом сходила за разделочным ножом…

* * *

Тимур проснулся под утро, хрипя и держась за живот. Он попытался встать и не смог.

— Тань, мне что-то… как-то мне… вызывай скорую, плохо…

— Нет, — сказала я из кресла. Он поднял голову, посмотрел на меня с ужасом, не понимая.

— Танюш, я не шучу… Живот крутит и в голове странно… Так хреново еще никогда-а-а…

Я заскулила и потянулась за телефоном. Но не смогла его удержать, потому что чужая воля скрутила меня, обездвижила, заставила смотреть, как корчится на кровати Тимка, как он падает на пол, пытается ползти, оставляя за собой желтую ленту рвоты…

— Я передумала, — говорила я одними губами. — Я так не могу. Я не хочу. Я хочу все исправить. Дай мне позвонить…

Но меня уже практически не было, была только она.

* * *

Потом время снова понеслось скачками, цифры на часах менялись, я почти ничего не помнила. Серое неподвижное лицо Тимура — он умер, он умер, он умер. Рассвет за окном. Тяжесть тела. Ванная, белый кафель — Тимка сам клал. Ножи, острые — Тимка сам точил. Треск одежды, хруст костей. Темная кровь. Черные мешки. Прозрачная вода. Перчатки. Белизна. Развода не будет. Дележки не будет. Опеки не будет. Данька мой. Рассвет за окном. Опять рассвет? Время замкнулось. Я пью чай на кухне. Везде сильно пахнет апельсиновым освежителем воздуха, и чай на вкус как химический апельсин. На часах одиннадцать утра. В коридоре на полу детские кроссовки. Данькины кроссовки, в которых я давно, в прошлой жизни, отвезла его к маме.