Я хочу поцеловать его губы, как никогда женщина не целовала губы мужчины; в его груди я хочу разжечь огонь, его смертный огонь, жертвенный огонь для тебя, моя богиня. И от своих поцелуев, от своих жарких объятий хочу я оттолкнуть его, как нечистого зверя, как отвратительного червя, которого стыдно коснуться и мыском грязной туфли…

Пусть его тело распадется на плесень и дрожь, и да пусть сгниет его душа!

О, моя богиня, отдай же мне этого мужчину!..

…Так Хелла взывала к Лилит, своему божеству. И Лилит услышала Хеллу.

Однажды вечером Она увидела Его у своих ног под деревом магнолии. Он стоял перед ней на коленях, и с Его губ срывались невнятные, разгоряченные признания в любви. Тогда Она вцепилась в его мягкие каштановые кудри, притянула Его лик к своему, и их яростный поцелуй длился долго, очень долго, ибо Она лобзала его так, как никогда ни одна женщина не лобзала мужчину, и огонь, запылавший в его груди, был высок и ярок.

Все случилось так, как Она испросила в мстительной молитве своей. Но…

Но потом уже Он влил в ее уста свой поцелуй, и палящее пламя Его души объяло изнутри и Ее саму, перекинулось и на Ее сердце. И тогда она позабыла о своей мести, и о данных клятвах, и даже о Лилит – своей темной богине…

…А через год он уже хлестал ее по лицу и таскал за волосы. Точно так, как в свое время ее отец поступал с ее матерью.

Распятый Тангейзер

Распятый Тангейзер

Он неспешно облачился в костюм Пьеро. Черные туфли, чулки, поверх которых ниспадали белые брюки. Большой воротник на плечах и длинные, широкие рукава; все – из матового белого шелка с черными помпонами. Затем – черная бархатная шапочка, плотно прилегающая к волосам. Затем – пудра, очень-очень много пудры.

Он вышел из дома. Уличные мальчишки бежали за ним, кричали и улюлюкали:

– Pazzo! Pazzo![76]

Ему было все равно. Он медленно, как во сне, шел по улочкам Капри, даже не оглядываясь. Сорванцы оставили его, повернув назад, когда он свернул к апельсиновым садам. Он прошел за Чертозу, старый монастырь, который сейчас служил казармой. Чужие туда не захаживали с тех пор, как здесь сгинул один немецкий художник[77], и все же это было самое прекрасное место на всем прекрасном Капри. Однако дорогу сюда было нелегко найти, а тут еще хозяин, негодный старый Никола Вуото, запер все двери и калитки в полуразрушенных стенах и громко кричал, ругался и бросался камнями, если кто-то вдруг проходил по его земле.

Но сегодня он не закричал и не бросил камень. Он был так поражен белой фигурой в ореоле солнечных лучей, что поспешил отойти в сень перголы[78]. Он стоял там и дивился. Наконец ему пришло в голову, что это, должно быть, просто синьор; тогда он презрительно прорычал: «Pazzo! Pazzo!» – и долго смотрел ему вслед ядовитым взглядом.