— Поешь, — посоветовала мама.

— Я не буду: я сблюю во время ответа, — аргументировала Марина, не хотя вроде грубо, но достаточно эпатажно, чтоб обидеть. Она была такой в общении и порой многое из своей резкости перед близкими сама ненавидела. Но пока сделать ей ничего с этим не удавалось.

Она нацепила пиджак поверх белой рубашки, благодаря, что день сегодня не слишком жаркий, чтобы выглядеть подобающе. Взяв косметичку, она улетела в ванную.

Промолчав, мать ушла к себе. Что творилось в сердце родителя, знающего, когда нельзя стучать в бетон, и переживающего эти неизвестные до конца страдания ребенка?.. Не заметить было нельзя. Оценить до конца тоже. Размолвка с Аней причиной была очевидной. Все остальное оставалось покрыто мраком. И может, хорошо. Марина не выдержала бы произнести всего этого перед ней. Участие сочилось без слов, порой отдаляясь, чтобы не давить, но неизменно любя и надеясь на лучшее. Таково было сердце. Живое сердце понимающей матери.

Деловой вид костюма и тонна косметики, которой Марина разбавила или, вернее сказать, закончила свой угрожающе решительный вид. Она безжалостно расчесала патлы, с яростью три раза переделав — на удачу три — убрала волосы под крученый хвост в заколку. Она была готова. Она вышла, чтобы попрощаться уже более нормальным тоном.

— С Богом, — благословила мать на победу, сама не зная, над кем.

— С Богом, — согласно кивнула в ответ Марина. Тоже не совсем понимая, над кем для себя.

Глава 20

На входе в уголок старшего архистратига показалось яркое одеяние.

— К вам можно?

— Можно, — скулы Михаила тронула едва заметная улыбка.

Первый архангел сидел на лавочке, держа ладонь на плече самого младшего из братьев.

Иеремиил, которого вот уже три дня никто не встречал в райском саду, сегодня появился под тенью ягодных кустов, дабы просить старшего брата о поддержке. Сколько всего переживал в эти дни высший ангел милосердия, в период частичной мобилизации и разгула дьявола на Земле. В это давящее время можно было только вообразить, сколько приходиться брать на себя этому нежному телу, сколько зла и ненависти переливается через тоненькие, как отблески, нити его души, какое горе и слезы испытывает он вслед за всеми, кто страдает под его крылом; и все это, чтобы добиться на выходе одного — милости для не имеющих сострадания, милости для жестоких сердцем, милости для обреченных и обрекающих на зло… милости, а не жертвы. Он жил безропотно, безмолвно, не скрывая и не рассказывая, пряча скорее себя, чем свои испытания за короткими подрагивающими ресницами, за золотистыми глазами, за грустным взглядом светозарного зрачка… Мил никогда не распространялся насчет своих чувств. Знал их только Михаил. Но для Михаила это была тайна на двоих.