— Ну уж нет! Я буду на передовой!.. — заявил Габри.

Архангелы неслись на уходящем в движении небе, минуя километры и часовые пояса.

Тем временем, пока рая достигали самые, казалось бы многим, человеческие искушения и борьба с ними в воздухе звенела страданиями переживающих ее духов, в Москве, в нескольких недалеких от Садового кольца километрах, разворачивалась еще одна драма.

В своей квартире перед открытым настежь окном в одной домашней футболке стоял Андрей, отколупывая из облатки белые кругляшки таблеток.

Когда он вернулся сегодня домой был уже вечер. Поразительное чувство находилось вокруг него, между ним и миром, и было окружающей его жизнью. Новой, открывшейся, человеческой. Целостной картиной, без любви и благодати, где вспыхивающие, как на ночном небе, звездочки, избранные Бога, не могли озарить кромешной тьмы. Искусственные лучи фонарей и лампочек в доме, они заменяли людям настоящий свет, и люди жили этой пустотой, без ничего, ради того, ради чего и не стоило рождаться.

С одной стойкой из мыслей пришел Андрей в квартиру и запер дверь: больше не хочу; больше не могу этой жизни.

Он остался один, и никто не делил эти жуткие в своей обыкновенности эмоции простой людской судьбы. Падшей жизни изгнанных из рая.

Он сидел один на подоконнике и не думал, ощущая себя изнутри.

В этот миг его и застала Агнесс, беспокоящаяся и наведывающаяся его проведать каждый раз с замиранием сердца. Когда идея покинуть этот мир настигла Андрея. С неясной четкостью он обдумывал не самоубийство, но желание уйти. Кинувшись к нему, обняв сидящего на окне, ей достаточно было слушать и говорить всей своей любовью, чтобы через несколько проистекших минут лететь в рай к Михаилу, дабы умолять его вмешаться туда, где она думала, не властна уже воля ангела.

— Что я делаю, о чем я рассуждаю?! Нет! — осознав, Андрей произнес, воскликнув это вслух. Грех! Смертный грех, ведущий душу в ад.

Агнесс не могла видеть дальнейших событий, но предчувствия конечной развязки оказались ужасающе верны.

Андрей кинул облатки, перемешивая их с таблетками, он собрал все в ладони и отнес на кухню в аптечку. Потом пошел в гостиную за молитвенником. Строки потекли из разума в сердце, из сердца к Богу, он молился и молился, просил прощения, стоя перед иконой, затем стоя на коленях, взывая к Спасителю. Была уже совсем ночь, когда он отложил книгу и ощутил, что хочет есть и его мучает жажда.

Мысли, такие неизбежные некоторое время назад, улеглись в нем, и он чувствовал, что продолжает жить как человек, с потребностями человека. Да, теперь он не сознавал себя ангелом, но был до самой последней косточки человеком.