– Сегодня после обеда солнце сильно палило, – сказал господин Хамфрис, не желая поддерживаить беседу на научную тему. – Только я не заметил, чтобы глобус нагрелся. Вовсе нет, мне он грячим не показался, – добавил он.
– Странно! – сказал мистер Купер. – А я едва смог к нему прикоснуться. Наверно это из-за того, что у нас разные темпераменты, так я думаю. Должен сказать, вы довольно холодный человек, господи Хамфрис. А я нет, и в этом мы расходимся. Всё это лето я спал, не знаю, поверите ли вы мне или нет, практически in statu quo[286], каждое утро я принимал ванну с холодной водой, с такой холодной, что я с трудом мог в неё залезть. День прошел, пройдет другой – позвольте мне помочь вам с бечевой.
– Вы прямо стихами заговорили, спасибо. Я буду вам очень признателен, если вы заберете эти инструменты и карандаши, которые я тут разложил. Теперь, я смотрю, мы всё уже собрали и можем идти домой.
Они покидали лабиринт. Перед тем как уходить, Хамфрис сам смотал шпагат.
Всю ночь напролет шел дождь.
К великому сожалению (не известно было это по вине Купера или по какой-нибудь другой причине), оказалось, что единственная вещь, которую они забыли вечером в лабиринте перед тем как уйти домой, – был план. Как того и следовало ожидать он весь промок и восстановить его было невозможно. Ничего не оставалось делать, как начинать заново чертить (нудная работа, на которую во второй раз не потребуется тратить столько времени). Снова размотав шпагат и разложив его на тропинках, Хамфрис начал с самого начала. Тем не менее, особенно продвинуться в своих трудах он не успел, поскольку прибежал Кэлтон сообщить о том, что пришла телеграмма. Его прежний начальник из Лондона хотел кое-что уточнить. Он нужен был всего лишь для короткого разговора, только на пару фраз, да вот, как ни крути, а дело было очень срочным. Не очень хотелось прерывать начатую работу, если не сказать, что это расстраивало все его планы. Через полчаса должен был прийти поезд, и если всё сложится как надо – он вернется приблизительно в пять часов, в крайнем случае к восьми вечера. Он отдал незаконченный план Кэлтону, чтобы тот отнес его в дом, но сворачивать шпагат не стал.
Всё получилось так, как ему и хотелось. Вернувшись домой, он провел удивительный вечер в библиотеке, до самого позднего часа не отходя от стеллажа с редчайшими книгами, а отправившись к себе спать обратил внимание на то, что слуги не забыли оставить окна открытыми и незашторенными, и от этого на душе ему стало особенно приятно. Потушив свет он подошел к окну, из которого открывался вид на сад и парк. Это была восхитительная лунная ночь. Всего через каких-то несколько недель осенний ветер с воем пронесется по округе и сметет, разрушит всю эту тишину. А сейчас, вдали виднелись спящие деревья, лужайки на склонах блестели от росы, к тому же отсюда можно было различить раскраску цветов, хотя правда и с большим трудом. Луна серебристым лучом своим прикоснулась к карнизу храма и осветила изгибы его купола, казавшегося отсюда свинцовым. Хамфрису ничего не оставалось делать, как согласиться с тем, что причудливые очертания архитектуры прошлого столетия имеют свою чарующую прелесть. В какое-то мгновение сияние луны, запах леса, безмолвный покой и тишина настолько околдовали его, что не раз еще он вспоминал об этой волшебной ночи. Отойдя от окна он внезапно понял, что никогда в своей жизни ему не приходилось видеть ничего более прекрасного. Единственным недостатком панорамы, который не давал ему покоя, было чахлое, болезненное деревце ирландского тиса, стоящее обособленно перед кустами, подобно аванпосту, а за этими кустами уже был лабиринт. Без долгих колебаний он решил, что его непременно нужно убрать, при этом недоумевая от того, кому могло прийти в голову посадить его здесь. Наверное, думали, что на этом месте оно будет хорошо смотреться.