— А Гарри Лайм в чем-то прав. Вот видишь, немного волнений и тревог — зато какой шедевр получился в образе гамбургера.

Аткинс кивнул в знак согласия — он с удовольствием жевал.

— Это все часть моей теории, — сообщил Киндерман

— Лейтенант… — Аткинс поднял вверх указательный палец и, прожевав большой кусок, проглотил его. Он вынул из пластмассового стаканчика белую бумажную салфетку, вытер уголки рта и пододвинулся поближе к Киндерману. В зале становилось слишком шумно. — Вы не могли бы сделать мне одолжение, лейтенант?

— Я здесь для того, чтобы исполнять все, что ты прикажешь. Я ем и поэтому еще более великодушен. Ну, подавай же свою петицию. Все печати на месте?

— Пожалуйста, расскажите о вашей теории.

— Невозможно, Аткинс. Ты же меня сразу посадишь под домашний арест.

— Почему?

— Нет, это исключено. — Киндерман откусил гамбургер, запил его пепси, а потом вновь повернулся к сержанту.

— Ну, если ты настаиваешь. А ты правда настаиваешь?

— Да.

*Г“ Я так и понял, но сначала сними галстук.

Аткинс улыбнулся. Он развязал галстук и снял его.

— Вот это хорошо, — одобрительно произнес Киндерман. — Я не могу излагать свою теорию какому-то незнакомому человеку. Она слишком умопомрачительная. И сложная. Ты читал «Братьев Карамазовых»? — спросил он.

— Нет, — опять солгал Аткинс. Он хотел, чтобы следователь был сегодня доволен буквально всем.

— Три брата, — начал Киндерман, — Дмитрий, Иван и Алеша. Дмитрий представляет собой как бы тело человека, Иван — его ум, а Алеша — сердце. В конце — в самом конце книги — Алеша приводит маленьких мальчиков на могилу их школьного товарища Илюши. Они плохо обращались с этим Илюшей, потому что… ну, он отличался странностями. А когда он умер, мальчики поняли, почему он так себя вел, и что на самом деле Илюша был храбрым и добрым мальчиком. И вот Алеша, — он, кстати, монах, — разговорился с мальчиками у могилы. И сказал он мальчикам о том, что когда они вырастут и встретятся с настоящим злом, пусть вспомнят этот день, вспомнят те чувства, испытанные у могилы Илюшечки, Аткинс. Пусть всю жизнь помнят добро, которое и есть основа человека. И это добро ничем не вытравить из его души. Воспоминание о добре, живущем в сердцах этих мальчиков, говорит он, может спасти их веру в добро общечеловеческое. Улавливаешь? Как там… — Он закатил глаза к потолку, и указательным пальцем дотронулся до губ, которые уже начали растягиваться в улыбку. Киндерман посмотрел на Аткинса. — Вот! Вспомнил: «Может быть, именно это воспоминание одно его от великого зла удержит, и он одумается и скажет: «Да, я был тогда добр, смел и честен». А потом Алеша произносит очень-очень важные слова: «Будем, во-первых и прежде всего, добры», — говорит он. И мальчики — а все они любят его — они все кричат: «Ура Карамазову!» — Киндерман почувствовал, как в горле поднимается комок. — Когда я вспоминаю это, я всегда плачу. Это так прекрасно, Аткинс. И так трогательно.