Свет вокруг померк. Исчезли и старуха, и дом, и горящий очаг.

— Потом, все потом… — Донеслось откуда-то издалека. — Всему свое время.

— Серый, хватит дрыхнуть! Опухнешь ото сна!

Кто-то тряс меня за плечо. Я встрепенулся и резко сел на кровати, едва не врезавшись головой в заспанную физиономию Влада.

— Что? Что случилось?

— Ничего, — прошипел он в ответ, — рассвет уже скоро. Надо второй ритуал проводить, для Веры.

— А-а-а, — я слегка успокоился, — иди, сейчас встану.

— Да заткнетесь вы уже? — Пробурчал со своего места Славка. — Жизни от вас нет.

Я его прекрасно понимал. Сам всегда любил поспать допоздна. А тут что ни день будят ни свет, ни заря. Ноги нащупали на полу кроссовки, я в который раз отругал себя, что не додумался купить тапки. Было бы куда удобнее.

Босиком прошлепал до вешалки, стянул с гвоздика джинсы. И только тут понял, что правая рука у меня несвободна — в ней был бабкин пирог. Я почему-то растерялся и спрятал его под подушку.

* * *

Второй день лечения Веры почти не отличался от первого. Те же слова, тот же порядок действий. На куклу девушка пожертвовала одну из своих футболок. Удивительно, но никто из нас не подумал заранее, что мотанку надо делать три раза.

Кукла в костре все так же орала. Все так же своим криком вынимала душу. Все так же подкатывал к горлу тошнотный ком. Все так же закладывало уши. На окраине деревни появились знакомые личности: мать маленького Валерки и компания.

Я успел отметить их лишь краем глаза — появились и исчезли. Но в душе почему-то поселилась мысль, что ждать от них хорошего не приходится. Как бы эти рассветные вопли не вышли нам боком.

Потом был обычный день. Вера, обессиленная, измученная ритуалом и болью, спала до обеда. Мы принимали клиентов. Кубышка росла, как дрожжах. Ближе к закату проявился куратор Костя. Забрал выручку, привез девчонкам дефицитных конфет, а нам всем банку красной икры и финский сервелат. Вика звала его остаться на ужин, но он отказался. Когда уходил, поманил меня за собой.

У калитки неожиданно робко попросил:

— Сергей, глянул бы ты, как у меня дела? Я слышал ты уже лечить начинаешь. Вдруг сможешь помочь?

Мне стало его жаль. Дурацкое это чувство, но поделать с собой я ничего не мог. Живой человек, как никак. Я взял его за ладонь, закрыл глаза. Дело было дрянь. Чернота поднялась по легкому вверх, дошла до самого корня, разъела часть бронха, захватила своими щупальцами перикард. Опухоль и не думала останавливаться. Она росла. Агрессивно, зло, беспощадно.