— Что сегодня за окном, Энни? — тихо спросил Амнезис, когда ушла уборщица. Он постоянно звал её «Энни», и Ева была не против, потому что сама звала своих немногочисленных друзей не их именами.

— Вьюга, Амнезис. Конец ноября.

— Конец ноября? Печальное время, время тоски по ушедшей весне.

— А не потому ли, что у тебя день рождения? — саркастично спросила Ева, поднимая занавески и выглядывая на улицу: там через открытые ворота выезжала грузовая машина, а на её кузове лежал, распластавшись в форме звезды, никто иной, как Шут.

— Как? Ты помнишь? Приятно, что кто-то ещё помнит про мой день рождения…

— Шут сбежал, — сменила тему Ева и поманила Амнезиса к стеклу; тот подошёл и слабо улыбнулся. — А ведь взялся исполнять роль Папагено на Новогодней Ёлке, плут. Кстати, ты слышал, что больница устраивает для детей праздник? Не хочешь поучаствовать?

— Кого мне там играть? Пьеро? — Амнезис спустил рукава своей кофты и поднял на Еву полные слёз глаза.

— Да хоть бы и его. Сам не веселишься, так детей порадуешь.

— Нет, Энни, — Амнезис грустно усмехнулся и отошёл от окна. — Пьеро — поэт, а за творчество у нас уже отвечает Писатель. Я гожусь разве что на нытика в свите Гринча.

— Ты слишком самокритичен. Тебе нужно развеяться.

— Развеяться? Как прах над полем?.. — в горле Амнезиса заклокотали слёзы, он задышал часто и рвано.

— Нет, что ты, я имела в виду…

— Энни, я вспомнил… — глаза Амнезиса вдруг стали стеклянными и в то же время будто наполнились осознанием. — Я тогда… Я… Я…

— Врача! Кто-нибудь, позовите врача! — крикнула что есть мочи Ева и силой заставила Амнезиса опуститься на кровать.

— Энни, Энни… — Амнезис мёртвой хваткой вцепился в руки девушки, словно она была спасительным кругом среди бушующего океана. — Я совершил страшную ошибку, Энни… Её нужно исправить, немедленно! Энни, ты слышишь меня? Немедленно! Энни!..

Чем больше говорил Амнезис, тем страшнее становилось Еве. Она видела, как огромная сколопендра вины разъедает его грудную клетку изнутри, заставляя сердце биться в конвульсиях, и противные длинные гусеницы откусывают от его души всё больше и больше — это была ожившая совесть. Ева хотела отшатнуться от погибающего человека, чтобы не погибнуть самой, но Амнезис держал крепко, и ей волей-неволей приходилось смотреть, как его разрывают изнутри своими жвалами кровожадные сольпуги.

— Энни!..

***

— Ну а потом?

За весь рассказ доктор ни разу не пошевелился, внимательно слушая девушку с прикрытыми глазами.