День, когда Еву выписали из больницы, было решено отпраздновать у Саваофа Теодоровича. Ближе к пяти часам вечера девушка приехала в район, который не видела со дня злополучной аварии, а потому решила немного прогуляться по округе и вспомнить слегка подзабытые улицы. Иллюзий не было целый месяц — много, учитывая, с какой частотой они бывали ранее, — и Ева будто нарывалась на них, словно хотела убедиться в своей ненормальности. Хотела определиться.

Извилистая, посыпанная гравием дорожка парка вела её всё дальше и дальше от дома, принадлежащего единственному на этот момент времени человеку в мире, с которым Ева хотела бы встретиться снова. Ноги сами несли её… Куда-то, прочь от позеленевших, по-вечернему пустынных улиц, в глубину аллей и дорожек. Ева рассудила так: в доме Саваофа Теодоровича она проведёт весь этот вечер, а вот в парк поздней ночью её могут не пустить, поэтому она смело шла вперёд, несмотря на то что сердце, словно магнитом, тянуло в противоположную сторону.

Саваоф Теодорович стоял на пороге своего дома и с какой-то алчностью в глазах провожал взглядом удаляющуюся фигуру со светлыми волосами. Вся его поза выражала некоторую вальяжность: сложенные на груди в позу Наполеона руки, лёгкий прищур, невесомые усмешки в жидкие чёрные усы — всё это говорило о том, что хозяин дома пребывает в настроении, близком к тому, что чувствует выигравший спор.

— Куда это она? — тихо спросил Бесовцев, подозрительно глянув на мелькающую между деревьев Еву.

— Тшшш, — приложил палец к губам Саваоф Теодорович. — Она прощается.

***

Ева выбежала на небольшой пригорок, желтеющий сотнями одуванчиков, с какой-то особой, обречённой надеждой во взгляде обвела берег небольшого озера и, заметив у самой кромки знакомую фигуру, быстро спустилась вниз. Молодой человек стоял по щиколотки в воде и пускал по гладкой поверхности озера плоские камешки, так называемые «блинчики», а те, в свою очередь, оставляли за собой ровные большие круги.

— О, это Вы, Ева, — увидев девушку, Кристиан широко улыбнулся и оторвался от своего занятия. — Я уж и не чаял Вас увидеть.

— А зря, — Ева остановилась у самой воды, внимательно глядя себе под ноги, чтобы не намочить туфли. — Вы что, снова отрастили бороду?

— Ничего не поделаешь — жалкая привычка сердца!* — Кристиан замахнулся и со всей силы кинул плоский круглый камешек далеко в озеро. Раз, два, три, четыре, пять — бултых!

— Всё ещё не удалось побить рекорд?

— Нет, куда там — пять раз максимум, — Кристиан оглянулся вокруг в поисках новых камешков, но все они благодаря его меткой руке уже отправились на дно. — Я думал, что Вы забыли про это озеро. Раньше Вы часто гуляли в парке и проходили мимо него… Я всё надеялся, что Вы вдруг свернёте на боковую дорожку и, немного поплутав в лабиринте дубов, выйдете к берегу, ко мне, к озеру… Я часто тут бываю; как только появляется свободная минутка, сразу бегу сюда. Тут неподалёку манеж, я там работаю: учу детишек ездить на лошадях… Знаете, Вы много раз мерещились мне, в толпе или среди деревьев, а поймать Вас получилось всего пару. Нет, всё не то… — Кристиан поднял глаза на небо от безысходности, и снова они были, как в первый раз: серые-серые, стальные, почти белые, как туман на рассвете или как небо на осенней заре. — Я не хочу Вас пугать. Мне поговорить хочется, понимаете? А не с кем. И тут появляетесь Вы. Что Вы забыли на земле, когда Вам место в раю, скажите? Разве что по ошибке Вас занесло сюда, да, определённо по ошибке, причём очень грубой и непростительной. Не бойтесь меня, умоляю, не бойтесь, если я покажусь Вам странным. Удивительно, да? Нам всем известна безответная любовь, но мало кому знакома безответная дружба. А кто-то живёт в ней постоянно… Простите, если я смешон или скучен, простите. Я много чего испытал на себе, много перетерпел, а к отчуждённости и одиночеству привыкнуть не могу. Простите.