— Неужели я так резко изменился? — Амнезис смущённо улыбнулся, польщённый косвенной похвалой.

— Не резко, но ты проделал над собой большую работу, и это заметно. Ты стал личностью, — добавила Дуня, соглашаясь с Евой. Амнезис благодарно кивнул медсестре.

— Когда я уезжала, в тебе было пусто, — не обижайся, Амнезис, — но сейчас так о тебе уже не скажешь. Поделишься, что изменилось в твоей жизни?

Амнезис глубоко вздохнул, собираясь с мыслями перед тем, как начать, и расслабленно откинулся на спинку дивана.

— Сразу скажу, что я до сих пор ничего не знаю о себе: ни кем я был, ни каким я был, ни кем я бы хотел быть — ничего. Я дал сам себе имя… Ты правильно сказала, Энни: пустота — единственное, что было в моей памяти, а следовательно, и в душе; да что уж там, пустота и сейчас преследует меня. Странно жить без эмоций, характера, определённых знаний — да ведь даже то, что мы знаем, что ничего не знаем, уже является определённым знанием. А в моём случае не было ничего — ноль. Абсолютный и недвусмысленный. Два года подобного существования вымотали меня, и я впал сначала в апатию, а потом в депрессию… Жить день за днём и понимать, что ты ничего не помнишь, даже не помнишь, как чувствуются радость и любовь, бывает трудновато. Потом появились вы, мои друзья: сначала Писатель, за ним мой лечащий врач и Дуня, потом Шут, а после уже и Энни, — и я благодарю Бога за эту встречу. Вы все подарили мне желание стать кем-то, а не жить до скончания времён в состоянии медузы. Однажды мой врач придумал для меня эксперимент: он предложил мне создать самого себя, а для этого задать всем, кого я только смогу найти, вопрос «Каким вы меня помните?» Доведённый практически до отчаяния, я вышел в праздничный день на парковую площадь, уговорил кого-то дать мне микрофон и рассказал людям свою историю, а мой врач обратился к ним с этой странной, но такой важной для меня просьбой… Отдельное спасибо ему за то, что организовал всё это. И люди действительно описали своих давних знакомых, с которыми они когда-то имели счастье общаться! У меня до сих пор лежат их письма… Потом мы с моим врачом отобрали самые яркие и наиболее гармонирующие из них, и по ним, как по шаблону, я начал создавать себя… Наверное, со стороны это выглядело смешно: я ведь забыл, как чувствуются многие качества, — в тот момент мне были близки только печаль и потерянность, — поэтому мне приходилось смотреть определения большинства слов. Помню, как искал в словаре «преданность»… Да, наверное, со стороны это было весело. Конечно, впереди много работы, потому что я всё ещё не умею улыбаться, как бы странно это ни звучало: я просто забываю, что это нужно делать, однако я уже могу смеяться с ужимок Шута и плакать над безнадёжной любовью Писателя.