— А кто сказал, что я по ним не плачу? — зло прошептала Ева ему в лицо. — Обсуждайте этот вопрос с кем угодно, но только не со мной! Не оскверняйте память…

Саваоф Теодорович выпрямился и едко ухмыльнулся.

— Хорошо, а кто отпевать будет? У бедной старушки нет родственников, готовых заплатить за пышные похороны и потратить часть её, а точнее уже их драгоценного наследства, потому и гостей, как видишь, нет! — Ева обвела взглядом пустую церковь, и снова ей почудилось почти незаметное шевеление в тёмных углах.

— А как же мы будем хоронить? Просто?.. — Ева не стала договаривать и лишь недоумённо посмотрела на Саваофа Теодоровича.

— Ну вот ты и задаёшь правильные вопросы! — воскликнул тот, отходя куда-то назад. Ева видела, как он провёл над старыми свечами ладонью, и те сразу вспыхнули сотнями маленьких огоньков. — Как видишь, здесь никого нет: ни священника, ни гостей, ни сторожа. Кто, если не ты? — и Саваоф Теодорович широко улыбнулся, обнажая свои белые, как жемчужины, зубы.

Ева взяла зажжённую свечу и, ещё раз медленно обойдя по периметру зал, зажгла все остальные под внимательным взглядом Саваофа Теодоровича, который стоял, развязно облокотившись спиной о стену, прямо под чьей-то полустёршейся иконой.

— Что, и отпевать будешь? — спросил он её, когда незажжённых свечей не осталось, и Ева снова подошла к гробу.

— Нет. Отпевать не буду. Пусть… так побудет, а я поищу лопату.

— Да вот же она, — Саваоф Теодорович показал головой на стол перед Евой, и девушка с удивлением увидела рядом с гробом большую садовую лопату, которую почему-то не заметила сразу.

Ева вышла из церкви. На улице стояла глухая ночь, какая бывает только где-то очень далеко от города: блёклые звёзды были едва заметны на чернильном небе и часто скрывались за белёсой дымкой жидких облаков. Низенькая каменная ограда, поросшая бурым мхом, окружала храм со всех четырёх сторон, образовывая небольшой дворик, который уже давно превратили в кладбище, а за ней плотной стеной чернели огромные деревья.

Ева медленно обошла церковь по кругу, петляя между посеревшими надгробиями со стёршимися надписями, и, отыскав более-менее свободное место, дрожащими руками воткнула лопату в землю. Та ответила ей глухим звоном металла о камни.

— Глаза боятся — руки делают, — прошептала сама себе Ева и, судорожно вздохнув, принялась копать.

Удар.

Руки тряслись, как в лихорадке, в голове было пусто, и Ева только чувствовала, как в ушах громко пульсировала кровь. Она хотела о чём-нибудь подумать, вспомнить что-нибудь, но все мысли, словно туман, ускользали сквозь пальцы, и, как бы она ни старалась зацепиться за них, у неё ничего не получалось.