— Спасибо, дядь!

Утро было поистине прекрасное: небо было светлое-светлое, хотя солнце даже не показалось из-за горизонта, а луна ещё не ушла с утреннего небосвода и висела где-то высоко над землёй полупрозрачным кругом, издали напоминая маленькое облако. В саду висела такая тишина, словно всё в этом мире сговорилось и наложило табу на любые посторонние звуки, даже море стало тише и усмирило свои воды, так что шаги Евы в этой тишине звучали слишком громко и не уместно. Всё спало: птицы, деревья, больница, море, спали горы, и спали, готовясь к долгому перелёту, просвечивающие облака, спали старые сосны, обыкновенно скрипящие на ветру, и спал ветер, вечно юный и весёлый бриз, спала маленькая яхта с белым острым парусом, и спал маяк, закрыв свой всевидящий жёлтый глаз. Ева невольно расплылась в улыбке и вдохнула солёный морской воздух, смешанный с ароматом хвои, полной грудью.

Ева вышла на набережную и с удивлением увидела человека, стоящего на коленях в воде; с ещё большим удивлением она узнала в человеке Саваофа Теодоровича.

Ева хотела подбежать к нему и спросить, что случилось, но что-то в ней или, наоборот, в нём остановило её, и она тихо подошла ближе, не желая мешать. Саваоф Теодорович крепко прижимал к себе кого-то и беззвучно плакал; Еву поразило выражение его лица: она не знала, что мужчины могут так плакать. Бестактная морская волна, пропитавшая собой всю одежду Саваофа Теодоровича, осторожно раскачивала его из стороны в сторону, будто качала маленького ребёнка, и он вторил её движениям, качая на руках чьё-то маленькое тело. Ева подошла ещё ближе, совершенно не волнуясь о том, что он её увидит, однако Саваоф Теодорович был всецело поглощён своим горем и не замечал её присутствия. Ева увидела маленькие ножки в крохотных сандалиях, потемневшее от воды ситцевое платье, жучно-чёрные волосы на затылке, и страшная догадка накрыла её с головой.

Она на негнущихся ногах подошла к Саваофу Теодоровичу и упала рядом с ним; тот вздрогнул, услышав рядом с собой всплеск воды, молча посмотрел на Еву покрасневшими от слёз глазами и, ничего не сказав, отвернулся обратно, продолжая покачивать маленькое тело. Ева чувствовала, что он много чего хотел сказать ей в тот момент, но все слова скапливались комом где-то в горле и пробивались наружу лишь редкими глухими всхлипами, когда он давился слезами. Ева не плакала, потому что она, наверное, ещё не до конца осознала, что произошло: в голове было пусто. Она ни о чём не думала.

— Проклятое море… — прошипел вдруг сквозь зубы Саваоф Теодорович, до хруста костей прижимая к себе тело. — Проклятое, проклятое, проклятое море!!! Чтоб тебя!.. Да будь ты трижды проклято!!! Ненавижу!!! Ненавижу!!! Мммм, — и он зажал себе рот рукой, крепко зажмурив глаза, на которых снова навернулись слёзы.