— Знаешь, — продолжала Ева, — они иногда забавляются, Голомбек приходит к нам, открывает дверь, вытягивается по стойке «смирно» и кричит: «По вашему приказанию явился!». А отец ему: «Спасибо, вольно». И никогда при этом не встанет, только махнет рукой, будто муху отгоняет. Да и отец чудит. Как-то пришел к нам в школу и на линейке речь закатил, а когда сказал: «Мы за вас кровь проливали», — Казик Чижик чихнул. Теперь, как только отец приходит в школу, я убегаю в уборную.

— Нашла чем хвастаться.

— Это он хвастается.

— Он имеет право так говорить.

— А чего он с этим носится?

— Он имеет право на это.

Мы все еще стояли на шоссе, надеясь, что нас подберет попутная машина.

— А я знаю, чего они боятся.

— Кто?

— Старики наши.

— Ну, чего? — начал я ее расспрашивать, потому что подумал: вдруг она мне скажет то, чего я не знаю.

— Боятся, что я уеду и они останутся одни. Они даже в комнате не любят оставаться одни.

— Тебе кажется…

— Уверена.

— Ну и как это выглядит?

Никак не выглядит.

И она умолкла. Мы все еще стояли на шоссе, и я вспомнил, что говорила когда-то мать. Это было давно, я сейчас не помню, сколько мне было тогда лет. Было это до рождения Евы. Мать говорила это отцу, мы еще жили в старом доме над Бугом, она жарила картофельные оладьи, я очень хорошо это помню: «Я хочу второго ребенка, чтобы он не был одинок». А уже позже, когда родилась Ева, она мне сказала: «У тебя есть сестренка, и ты не будешь один на свете».

Себя она уже как-то исключала из моей жизни, словно ей предстояло жить отдельно либо умереть. Еве я ничего не сказал. Мы медленно шли к городу.

— Всего семь километриков осталось, сами дойдем, если никто не подберет.

— Не умрем.