В сибирском тексте образ Кожемяки дан в сниженном плане. Сказка рисует не богатыря, до поры до времени не знающего своих сил, своих возможностей, а грубого, даже надменного промысловика. Образ змееборца Кожемяки здесь уже не ассоциируется с образом заступника народа, перед ним чувствуют смертельный страх те, кто прислан просить у него заступничества. И не напрасно боятся его посланники, он подозрителен, зол. Когда привезли к нему детей с просьбой заступиться, то он «смилостивился над ними и время сказал, когда примерно будет бороться со змеем, ну примерно числа двадцатого».

Нашло в сказке отражение и распространенное повсеместно в Сибири кустарное кожевенное производство, небольшие заводы. Кожемяка владеет таким заводом.

В публикуемом тексте отсутствует договор Кожемяки со змеем о разделе земли, нет и местной приуроченности. Хотя начало сказки содержит установку на достоверность, но в ней так же не ощущается связь с преданием, как в тексте из сборника Афанасьева. В сказке А. К. Куликова больше специфически сказочных моментов, широко используются типичные речи сказочных персонажей.

7. Иван Кобыльников сын. Записал А. А. Макаренко от Е. М. Кокорина (Чимы). См. ком. 1, вступ. статью к настоящему изданию. Жив. ст., с. 357–365. В 1932 г. сказка перепечатана М. К. Азадовскпм в антологии Русская сказка, т. 1, с. 224–236.

Точного соответствия сказка в Указателе не имеет, хотя основные ее архаические мотивы — рождение героя от животного (от съеденной рыбы) — в русском эпосе распространены. В сказке частично использованы сюжеты о змееборстве и о двух братьях (по Указателю, № 301, № 303). Пет здесь ни царств, ни царской дочери, как это характерно для сказок данного типа, да и свадьба без паря. Оригинальна роль матери кобылы. С рождения героя от животного начинаются многие сюжеты, чаще всего о трех царствах, о змееборце, но ни в одной из известных сказок герой не пользовался так долго покровительством своей матери, как в этой. Из змеиной норы на белый свет Ивана Кобыльникова сына выносит мать, хотя сам эпизод выноса героя из-под земли почти ничем не отличается от традиционного. Она сама оживляет сына и его товарищей, но делает это самым оригинальным способом, не пользуясь традиционной живой и мертвой водой. Возможно, этот эпизод является отзвуком каких-то первобытных верований тунгусов, а, возможно, он перешел из фольклора других народов Сибири.

Глубоким психологизмом окрашены многие моменты сказки. Нередко можно встретить описание внутреннего состоянии героев и внешнего его выражения. Прекрасны сцены, связанные с идеей материнства, супружеской верности. Нередко сказочник выходит далеко за рамки сказочной традиции, а иногда идет вразрез с нею. Так, традиционный эпизод об освобождении героини имеет далеко не традиционное завершение.