— И не замечали? — вырвалось у Степы, с затаенным дыханием слушавшей разговорившегося неожиданно дядю Ивана.

Тот пожал плечами.

— Вроде бы нет… А может, иные когда и замечали, да виду не показывали. Им ведь радости не было, когда кто-нибудь из нас окочуривался. Как-никак — рабочую силу в неметчину гнали. А картоха эта здорово нас поддержала. Ровно бы потом вкуснее той, сиротской, и не едал.

Степа сейчас уже не помнила, в тот ли раз или в другой рассказал дядя Иван, так же застенчиво, запинаясь и тушуясь, о первой, неудачной своей попытке бежать из плена. Гнали колонну через хмурый, диковатый лес. Он шел крайним, и когда фриц, шагавший сбоку чуть впереди Ивана Маркелыча, на минуту зазевался, юркнул поспешно в кусты. А чуть переждав, пал на землю и пополз осторожно в глубь чащобы, уже надеясь на спасение… Немец вырос перед ним внезапно, громко, лающе что-то крича. И уж занес было над Иваном Маркелычем винтовку со штыком, когда тот — без страха глядя фрицу в глаза — сказал:

— У тебя, душегубец, дома жена и дети есть?

Немец не выдержал взгляда русского солдата. Опустил винтовку. И жестом приказал возвращаться в колонну.

— Вы немецкий знали? — спросила Степа дядю Ивана, едва он замолчал.

— Нет.

— А как… как же он, фриц этот, вас понял? — удивилась Степа.

Густо краснея, дядя Иван потянулся рукой к бороде.

— И сам спрашивал себя не раз о том же…

Хрипловатые покашливания парня вернули Степу к действительности.

— Испить, — чуть пошевелил он пересохшими губами.

А напившись, выпростал из-под одеяла горячую короткопалую руку и сжал Степину руку у запястья — не сильно, слегка так, но Степу это прикосновение будто огнем обожгло.

— Ты… меня… разыскала? — спросил парень, устремляя на нее светло-ореховые глаза с большими белками.

— Нет, Барс… собака моя, — сказала Степа, не отнимая руки. — Тебя как звать? Ты откуда? — помолчав, прибавила она.

Парень слабо пошевелил губами:

— Климом. Из Жигульцов я. От Быковки пешком… в Тайнинку шел, да с дороги сбился. Далеко?

— До Тайнинки?.. Близко.

— Дай еще испить. Внутри у меня горит. — И тут он отпустил Степину руку, Улыбнулся, возвращая стакан. — Вкусно!