Было, днем сладко храпанул Андрей, и вот не спалось, а счастливо ликовалось. Все вышло хорошо — зер гут! Днем на сахар не соблазнился и не дотронулся до заветного кулька, после выменял табачку, а сейчас плотно пошамал у Степана. А ко всему вот и ноги вытянул — ой, хорошо!

То главное душу маслило, что не пустой едет к матери. Сухим пайком в госпитале взял, всю дорогу сдерживал себя, и вот полнехонький он, солдатский сидорок. Что в нем? А в сидорке три банки тушёнки, того же сахара килограмма два. Стань бы кому рассказывать, как с сахаром-то вышло… По кусочку в госпитале копил — не доедал да в матрац прятал — набралось! Везет Андрей и крупки. Повар оказался бывшим томичом и вот порадел земляку. В большом кошеле с крупой немецкая финка спрятана. Теперь о хлебе… С хлебом стало полегче в госпиталях, везет он четыре буханки. Ну и еще кой-что лежит в вещмешке. Смена белья и верхнего, всякие памятные мелочи, вплоть до осколка мины, которой ногу разворотило. Медсестра после операции припрятала и принесла в палату.

Мотались тени по вагону, в углах его сухо, деревянно поскрипывало и потрескивало, кто-то ласково бормотал во сне, кто-то из солдат тяжело возился на полке, тонко, по-ребячьи, постанывал…

Андрей улыбался, тепло вспоминал Степана. Легко раскошелился старшина! Целую банку тушёнки грохнул на стол, не пожалел и хлеба. А что ему, Степану, не быть щедрым, ежели у него отец мясо ест, а салом заедат… Не жаден вовсе Андрей, его давняя забота о продуктах понятна. Сейчас, в войну, что лучшим гостинцем близкому человеку — еда! Мать, конечно, не писала — нельзя в письмах писать, военная цензура не пропустит, но знает Андрей: давненько уж голодуют свои. Когда на фронт брали, уже и тогда нехватки мучили семью, а теперь родные и подавно дошли до ручки. Тушёнка, хлеб, крупа, сахар — да это ж такое подспорье к пайку! Да ежели помаленьку-то тянуть — эва на сколько праздник в бараке. Возрадуется мать!

Паровоз лихо освистывал студеные бока поезда. Позвякивали, постукивали на стыках рельс колеса вагонов, лязгали, проносили свою жесткую судорогу по всему составу буфера, когда он натужно трогался от станции.

Не спалось Андрею, а все думалось о разном. Было о чем поразмыслить. Вот приедет, подзаживет нога… Все равно на тяжелые сплавные работы ему нельзя — куда прикажете деться, как, чем жить прикажете…

Вот и такие заботы, кроме многих других человечьих забот, терзали тех калеченых на фронте ребяток, кои возвращались в свой трудный, уже снискавший свою печальную славу Нарым.

2.

Они сошли на маленькой тихой станции утром. Проводник услужливо помог Андрею встать на землю, подал вещевой мешок и, выпрямившись на подножке, сдержанно, грустно улыбнулся заплаканными глазами. Весь вагон знал, что старик недавно получил похоронку: дочка служила медсестрой, до Германии с медсанбатом дошла, и вот убило ее…