– Нет, отчего же? Слово модное. Да и притом от него ведь тоже «не станется».

– Да-с… а кличка хорошая, со звуком… И затем: ежели человек без определенной стези в жизни, надо же ему как-нибудь называться?

– Совершенно справедливо. Так что же «вы, декаденты»?

– Мы, декаденты, не характером живем, а темпераментом: все на себе рефлексами переживаем… Ну здоровьишко-то, глядь, и трещит! А здоровьишко у меня подлое, – да бабы и fine champagne[77] еще сюда припутались. – Сердце скверно работает… того гляди, капут, кранкен![78]

Да оно и лучше, знаете, – заговорил он после некоторой паузы, – а то, что я вижу пред собой? Я живу широко, люблю жить. А долго ли такое житье может продолжаться? Сорок тысяч в наше время не деньги…

– Сорок-то тысяч не деньги?!

– Деньги, когда их тратят на дело. А для настоящий жизни – то есть, как я понимаю, – какая же это сумма?.. Я вот всего семь месяцев как вступил в права наследства, и уже одиннадцати тысяч нет… тю-тю!.. Одиннадцати тысяч! Это поскольку же выходит в месяц? А она недовольна, бранит меня скрягой, говорит, что у нас обстановка хамская, что она так не привыкла… Что же, – она права. Я ее у князя У. из-под носа выхватил, а раньше она при банкире одном состояла. А банкир-то убежал в Америку не с одним миллионом… а сколько их хапнул до бегства, о том история умалчивает и следователь не досчитался. Но сколько бы ни хапнул, растрачивать их помогла ему не кто другая, а моя. Это – школа. Вот разоряюсь… Завтра ставлю ей всю мебель новую. Нечего делать-то: любишь кататься, люби и санки возить. Все для нее! Все! Грр-рабь, но люби! Ну вас это интересовать не может… простите за болтовню… Имею честь кланяться!

– Как ты знаком с N.? – спросил подошедший приятель-репортер.

Я рассказал.

– Учил, брат, его когда-то…

– Могу сказать: выучил! – А что?

– Известно что: кандидат на скамью подсудимых. Года не пройдет, как попадет в окружной суд на гастроли.

– Ты думаешь?

– Что там думать? Наверное знаю. Ты смотри: тельце у него слабенькое, а пьянство великое. Воли никакой, а распущенности – сколько хочешь. Характера нет, а темперамента достаточно. При этом влюблен в такую акулу…

Он назвал мне по имени общеизвестную звезду demimonde'a[79].

– Она – денежное объедало. Сколько ей ни выложи, все съест и еще попросит. Самый скверный тип продажной женщины. Те, которые копят, хоть последовательно, понемножку грабят; от них человек хоть в рубашке уходит. А эта – бездонная бочка: одной рукой возьмет, другою вышвырнет за форточку. Ей сорока тысяч мало на один зубок. Слопает она все, что может слопать, а затем в лучшем виде выставит этого молокососа от себя вон. А ведь он, идиот, воображает, что она в него тоже влюблена… Арман и Маргарита Готье этакие! Хоть бы с зеркалом посоветовался. В этом-то воображении и трагизм. Была влюблена и выставила, – значит, изменила… Измена? Га! Тысяча пушек и четыреста мортир! Крови, Яго, крови! Очень меня интересует одно сомнение: прямо ли он ее пырнет, без всяких предварительностей, или же сперва… за подлог будет судиться? А уж что так или иначе, с предварительным подлогом или без оного, но пырнет – это будь спокоен! Верь на совесть. Этакие-то вот мозгляки, с коньяком вместо крови в жилах, и пыряют! Потому что здоровый, крепкий человек, с основательным рассуждением, с характером, с нервами, не расстроенными как фортепьяно уездной барышни, – всегда сумеет разобраться в бабьем вопросе. Коли с ним случится любовное несчастие – он перенесет адскую муку, прежде чем покуситься на какую-нибудь кровавую пошлость. Помнит, что у него живая душа и у «нее» надо загубить живую душу. Ревность здоровых людей тем и ужасна, что им не хочется ей поддаваться, а приходится. Они всею душою рады уцепиться хоть за что-нибудь такое, что рассеивало бы их сомнения, давало бы логическое право не ревновать, а, следовательно, и не наказывать. Ты возьми Отелло и возьми Позднышева. Отелло – здоровый человек, а Позднышев – новый тип, выкидыш культуры, «человек темперамента». Ведь Отелло так ловко обставлен Яго, что у него не может и оставаться никаких сомнений. Да и то «жаль, Яго! О, Яго, страшно жаль»! Рассвирепел, резать пришел, секим башка делать… и плачет! Алебастровую кожу пожалел! Потому что убивал с сознанием, по праву и требованию всего своего характера и долга, а не наобум, не по первому клику минутного порыва. Потому что считал себя обязанным убить, а не потому, что убить хотелось – нутром хотелось, как Позднышеву. Знал, что делает страшное дело, а не трагические фарсы разыгрывает. Здоровый человек от природы не ревнив; напротив, он доверчив, – и ревность для него болезнь, несчастье, которого он больше всего на свете боится. Взять того же Отелло: «ревность он не скоро ощутил, но ощутив, не знал уже пределов». Пушкин прозорливо отметил эту черту и у Вольтерова Отелло Орозмана, с его глубоко-разумным стихом: