Я стал извиняться, что стесню их.

— И, полноте! Мы переночуем в другой комнате, это наша тоже, — указывая на соседнюю дверь, прервал старичок.

— Не на улице же вам, батюшка, было ночевать! И все это Архип купцу всякому норовит угодить, а для дворянства нет места!

И старушка указала мне место возле себя на диване. Я сел.

Настало молчание; пользуясь им, я рассмотрел внимательнее моих новых знакомых. Старички имели физиономии необыкновенно простые и добродушные. Я готов был бы держать пари, что в жизни своей они не знавали никакого горя: так спокойно, даже туповато было выражение их лиц. Щеки сохраняли румянец; полнота не переходила еще границ, но животы заметно были развиты, — все не дурные признаки. Волосы у обоих были светло-русые. Туалет старика, вероятно по случаю лета, состоял из серо-черной нанки. Белая косынка обхватывала его короткую и толстую шею. На супруге его туалет также не был роскошен. Темный ситцевый капот — лиф коротенький, рукава с пуфами. Под лифом платья, вместо манишки, была надета белая кисейная косынка. Чепчик тюлевый с рюшью без всяких бантов дополнял этот простенький и чистенький туалет. Григорий Никифорыч прервал молчание следующим вопросом:

— Откуда изволите ехать?

— Из X*** губернии.

— Из своих поместьев?

— Да.

— Холостые? — спросила Авдотья Макаровна.

— Не женат.

— Изволите состоять на государственной службе? — спросил Зябликов.

— Да-с.

— Родители живы? — обратись снова ко мне, спросила старушка.

— Давно умерли.

Авдотья Макаровна покачала головой с соболезнованием.

— Позвольте узнать имя и отчество ваше? — спросил старичок.

Я сказал: они раза два повторили его, как бы заучивая урок.

— А который годок вам, батюшка Николай Николаевич? — спросила меня старушка.

— А сколько у вас душ? — спросил Зябликов, как только я удовлетворил любопытство его жены.