Прошло около часа в отрывистом, грустном разговоре… Вошел слуга.

— Ида Николаевна! — сказал он. — Тетенька скоро приедут.

— Пусть ее приедет, — сказала она, — мне все равно…

— Ах, нет, — сказал Иван Петрович, взявшись за шляпу, — как можно! Она рассердится… да и мне пора.

— Если так, — прощайте!

— Неужели это в последний?

— Не знаю; графиня Б. предлагает мне ехать за границу; вчера еще я медлила принять это предложение…

— А теперь?

— Теперь приму его с благодарностью.

Он стоял перед ней с полными слез глазами. Ида взяла его за руку и проводила до дверей…

Он уехал… и вся жизнь показалась ему тяжелым, безотрадным сном, от которого он не имел власти освободиться…

* * *

Прошло около двух лет. В один зимний вечер Иван Петрович лежал на диване, в своем кабинете; сигарка уже давно погасла, не догорев до половины, а он не замечал этого и продолжал втягивать из нее воздух. По всему видно было, что он задумался крепко; задумался до такой степени, что даже лицо его приняло безжизненное выражение, — точно душа оставила его, точно улетела за тридевять земель. Пробило девять; этот звук вывел его из забытья. Он сделал быстрое движение, будто желая разом прогнать безотвязные мысли.

— Иван! Одеваться!

— Все приготовлено, сударь, — отвечал голос из смежной комнаты.

Иван Петрович принялся лениво за свой туалет: надел черный фрак, натянул желтые перчатки, устроил прическу.

— Уж эти мне модные вечера! — ворчал он. — Тащись туда — вечно одно и то же… Где это мой голубой флакон с одеколоном? Иван! Где голубой флакон?

— Еще покойница барыня разбили его; рассердиться как-то изволили, схватили — да и об пол! Разве вы забыли, сударь!

— Я бы желал забыть все на свете… Поди-ка, почисти мне спину щеткой.

Иван явился, вооруженный щеткой, строгим взором оглядел своего барина, примолвив: